Живая Литература

Метка: проза

avatar

РецензииКислотный чернозём (о новой книге прозы Алексея Шепелёва)

василий конев 2014.02.21 13:01 0 0

 

Увеличить

 

Новая книга прозы Алексея Шепелёва – две повести под одной обложкой, объединённые общим местом действия и одними и теми же героями, раскрывает неожиданные грани таланта этого автора.

Действие происходит в российской глубинке, в деревне, в том самом показательном для нынешней литературы 1993 году – вроде бы тот же «новый реализм», но художественное решение и идеологические рефлексии у Шепелева куда более неоднозначные.

На мой взгляд, здесь мы имеем дело с тем, что называется очевидное-невероятное: перед нами если и забытый "писатель-деревенщик" (сейчас, очевидно, невозможный), то самый современный, и одновременно самый не современный (sic!), притом самый настоящий, почвенный, и для широкой аудитории, что немаловажно, если вчитаться, нескучный.

Читать далее

 
avatar

РецензииДорогая Литературная газета!..

Яков 2013.10.02 18:50 0 0

 

Помню, еще в молодые студенческие годы, хоть и говорили тогда, что студенты газет не читают, с интересом ждал, когда в киоске "Союзпечать" появится свежий номер "Литературки", как по-дружески называли газету ее многочисленные почитатели. А затем с головой окунался в увлекательные публикации, не пропуская ничего, ибо все было интересно и актуально. И вот, сколько лет уже прошло с той поры, но газета не потеряла ни в количестве материалов на животрепещущие темы, ни в качестве. Вот только читателей стало гораздо меньше. Однако виновата в этом не "Литературная газета", а смещение вектора целеустремленности большинства людей в другую от культуры и духовности сторону — к безудержному накопительству и потреблению. Газета же по-прежнему, как флагман литературного флота, держит свой строгий курс на Культуру, Истину и Духовность, ни на кабельтов не отступая от него. Читать далее

 
avatar

ЖЛ-дайджестАлександр Проханов

Юрий Иванов 2013.06.05 16:59 6 0

 

Статья об Александре Проханове из "Литературной России", место писателя в современной российской литературе.

КТО НА СВЕТЕ ВСЕХ…

НА   КОН­КУРС   «ЧЕСТЬ   ИМЕЮ»

 

Всё реже в наше время можно поучаствовать в разговоре о литературе. Прошло, увы, время, когда даже публикация, не то что вышедшая книга, будоражила умы, заставляла принять сторону того или другого героя, автора, звала на ристалище…

Екатерина ГЛУШИК
Екатерина ГЛУШИК

А мне вот то и дело удаётся. Как и на тот раз. И дискуссию мы, три филолога разной остепенённости (кандидат, доктор наук и рядовой филолог с университетским дипломом), провели буквально на крике. Когда голоса сели, задались вопросом: а чего мы кричали? Но так всех задела и тема, и велико было желание доказать: это так, прав я!Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытыМАНДЕЛЬШТАМ: средство от боли

Станислав Ливинский 2012.11.08 22:03 2 0

 

Зубная боль – то ещё удовольствие.

Пару дней назад милая девушка в белом полупрозрачном халатике, с инквизиторскими щипцами, которые с трудом помещались в её маленькой кокетливой ручке, наклонилась надо мной и прошептала: «Сейчас будет немного больно». Свидетельствую – больно было и совсем не немного! Добрая птичка Тари над ужасной пастью крокодила. «Ну, вот и он, больной зуб!» – именно так она и сказала. Потом «птичка» ещё долго вырезала опухоль и делала дренаж. В общем, набедокурила в моём рту она основательно.Читать далее

 
avatar

РецензииКниги Сергея Таска

Елена Сафронова 2012.08.29 14:46 0 0

 

Сергей Таск. Женские праздники: Рассказы и повести. — М.: Время, 2012. —

288 с. — (Серия «Самое время!»)

Сергей Таск. Лук Будды: Рассказы и повести. — М.: Время, 2012. — 256 с. —

(Серия «Самое время!»)

Творческие амплуа Сергея Таска и его творческая биография вызывают уважение. Этот автор получил два университетских гуманитарных образования – российское в МГУ и американское в университете штата Айова. Преподавал в ряде зарубежных высших учебных заведений, читал лекционные курсы по основам драматургии, современному состоянию современного русского театра и драмы, основам художественного перевода и гуманитарным искусствам в целом. Осуществлял синхронный перевод международных кинофестивалей. Что же до произведений, то среди них и либретто к операм и мюзиклам, и тексты к песням, и переводы англоязычных авторов, и критические статьи, и пьесы, и циклы стихов…

 

Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытыСКИРДА

Станислав Ливинский 2012.08.11 19:03 3 0

 

Типовой совдеповский двор на окраине такого же типового города. Четыре многоэтажки составленные в виде прямоугольника. Детская площадка, гаражи, фундамент беседки, песочница, лавочки у подъездов – всё повторяло форму двора, как будто ребёнок, неосознанно копирующий повадки родителей. Иногда казалось, что и люди имели такие же прямолинейные очертания. Нехитрый быт и незамысловатая жизнь делали их похожими друг на друга.

Детская площадка была огорожена сеткой – в сетке обязательный лаз. На площадке постоянно возились с резиновым мячом дети. За ними бегала собака, имя которой можно было угадать с трёх раз – всех собак тогда звали шариками, бельчиками или пиратами. Из достопримечательностей – хлебный магазин, будка сапожника и лесополоса за одной из пятиэтажек. Там тот же аскетичный бедлам. Тутовник и алыча, которая съедалась местной шпаной, не успев созреть, заброшенный колодец, несколько поваленных деревьев. У одного из них расчистили место, наскоро соорудили стол и сделали турник.

По утрам иногда там мелькали физкультурники в динамовских майках и в трико с вытянутыми коленками, а по вечерам пили и гуляли. Чуть позже у этого места появилось название – «Скирда», вполне точно отображавшее суть всего там происходившего.Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытыО Фаусте и "наших баранах"

Станислав Ливинский 2012.05.28 12:16 0 0

 

Трагедия Гёте «Фауст». Часть первая. Фауст приводит пуделя в свою рабочую комнату. Пудель превращается в Мефистофеля и предстаёт перед Генрихом в одежде странствующего студента.  Небольшой фрагмент диалога Фауста и Мефистофеля, который отдаёт чем-то до боли знакомым. Вот он в оригинале:

Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытыСкрипи, скрипи, перо!

Станислав Ливинский 2012.05.13 11:32 2 0

 

Прочитав письмо Бродского Джеймсу Райсу, вспомнил небольшой эпизод из прошлого, когда я увлёкся перьевыми ручками. Перья для них продавались в магазинах канцтоваров и стоили сущие копейки. Плюс баночка с чернилами или тушью. Но этого мне оказалось мало. Некоторое время спустя мать нашла свою невыливайку и отдала её мне. Дело было за малым – за гусиным пером. Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытыПАЛАГИАДА

Станислав Ливинский 2012.04.27 22:50 6 0

 

Есть такая станция – Палагиада. Когда возвращаешься на московском домой, Палагиада – последняя остановка перед Ставрополем. Расстояние от неё до города – километров десять, хотя поезд идет добрые полчаса. В Палагиаду поезд приходит рано утром и стоит минут восемь. Внутри вагонов свет, суета. Кто-то уже одет и сдаёт бельё, кто-то всё ещё в тапочках. Одни пьют чай, другие думают, как бы похмелиться. Я обычно выхожу покурить, размять кости. На улице ещё темно. От поезда несёт мазутом, со станции – сортиром, плюс утренний резкий воздух, который шибает в нос не хуже газировки. Всё это соприкасается друг с другом и причудливо смешивается. Одним словом –

Когда ж постранствуешь, воротишься домой,
И дым Отечества нам сладок и приятен!


Хотя грибоедовский, а тем более державинский дым Отечества был, наверняка, иным.
Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытыОпять вместе

Станислав Ливинский 2012.04.11 14:14 5 3.28

 

Каждый раз на кладбище ловишь себя на мысли, что, глядя на надгробия, на выбитые на них даты, начинаешь вычислять – сколько прожил тот или иной человек. Потом примеряешь всё это на себя – сколько бы мне ещё осталось, проживи я как вон тот? Ага – двадцать семь. А этот? А этого я уже пережил – на целых шесть лет.
На Сажевом похоронены бабушка и отец. Их могилы недалеко от въезда, на холме. Там всегда ветрено. А сегодня ещё и тучи. Нужно всё успеть. Я быстро курю, вешаю куртку на соседнюю оградку, разворачиваю из целлофана лопату, достаю краску и кисточку. Во время работы в голове постоянно мелькают какие-то лица и события из ушедшей и, казалось бы, уже чужой жизни, где все мы – и живые, и мертвые – опять вместе.
Оптика памяти такова, что можно приблизить прошлое и различить мельчайшие детали, а можно и отдалить, забыть, перевернув память, словно бинокль, другим концом. Но здесь, посреди могил, прошлое подбирается к человеку особенно близко. Иногда даже можно услышать его звуки и почувствовать запахи. Или это мне только кажется?

Поколение, чьи прадеды не вернулись с Первой мировой, а деды сгинули на Великой Отечественной и в ГУЛАГе, чьи отцы въезжали на танках в Чехословакию, а старшие братья – гибли в Афганистане, получило в дар вполне безмятежное и счастливое детство. Конец 70-х начало 80-х. Летучки, партактивы, передовики, бесконечные комсомольские стройки. Краска стыда, пошедшая на флаги – дефицитный товар, но всё же изредка она проступала на наших лицах. Это был детский стыд, а может – застенчивость. Нет, мы являлись частью того времени, и достаточно органичной. Нас называли – смена. Но всё же для подобной роли мы были ещё чересчур нежны и бестолковы.  Нашей религией оставались игры в «чу», рубка в хоккей и подглядывание за одноклассницами в школьных раздевалках. Это пройдёт – говорили снисходительно взрослые. Это прошло. Плохое забылось, оставив после себя что-то вроде кратковременной изжоги, а хорошее… Хорошее всегда под боком на полке, и ты можешь открыть его на любой странице.
Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытыМАШИНОПИСЬ

Станислав Ливинский 2012.02.09 05:57 2 3.3

 

1980. Друг уехал на всё лето к бабушке в деревню. Олимипиада. Высоцкий. Джо Дассен. Последнего я хорошо помнил по "Ритмам зарубежной эстрады". В СССР ими обычно заканчивалась телевизионнная новогодняя ночь. Дассен умер в конце лета. Чуть раньше умер Высоцкий. Наши родители сходили от него с ума. Бобинники "Романтик", "Маяк", "Орбита" - он надрывался оттуда. И если рвалась плёнка, то казалось, что она рвалась от его хрипа.

У нас был "Днiпро". Брат целыми днями крутил чудом доставшуюся ему пинкфлойдовскую "Стенку", изредка разбавляя её каким-нибудь "Чингизханом". Иногда мать открывала свой шкафчик, где лежали старые открытки и "губнушки", вымазанные до конца при помощи спичек. Там в большом конверте у неё хранилась маленькая бобина. Она протягивала её брату и говорила - поставь. И начиналось - вдох глубокий, руки шире...Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опыты30 мая 1991

Станислав Ливинский 2012.01.05 08:53 1 0

 

Из Ленинского военкомата нас привезли на краевой сборочный пункт. Какие-то общие воспоминания - огромный плац, мрачные здания, довольные собой офицеры. Из одежды - джинсы брата, куртка с поломанной молнией и огромная кепка - такие ещё называли аэродромами. Всё время трогал лысину - мне нравилось, как она кололась.
На ж/д вокзал тряслись на "русском чуде". Когда двери автобуса открылись, толпа полезла оттуда, как фарш из мясорубки. Недалеко за оградой мелькнули мать с братом. Показалось. Но я знал, что они всё равно где-то здесь.
Погрузили в обычный пассажирский вагон по два человека на полку. Помню, думал - может именно в этом вагоне мы все вместе ездили когда-то в Сочи. Интересно, что думали остальные?
Не успев пристроить вещи, все сразу кинулись к окнам искать на перроне своих. Шум стоял ужасный. В вагоне было темно. Я сидел с другой стороны на нижней боковушке и как будто проваливался куда-то.  Но, как только поезд тронулся, неожиданно сам для себя рванулся к окну, взлетел на стол, дальше по импровизированной лестнице на чью-то спину, растолкал всех и уже через мгновение торчал по пояс из окна. Там была мать.Я увидел её сразу. Она что-то кричала, но я ничего не слышал. Вдруг из-за её спины выскочил какой-то парень. Это был брат. Он догнал наш вагон. Я перегнулся ещё сильнее, насколько мог,  и мы схватились за руки. Кажется это продолжалось секунд десять. Мы бежали и молча смотрели друг на друга, вернее он бежал, а я ехал.  Потом поезд ускорил ход и мы расцепились, как вагоны. Помню, что, уже не видя его и мать, я крикнул всем и одновременно никому что-то типа - "Прощай, Ставрополь!" - и меня втянули обратно.

 
avatar

ЖЛ-опытыСтул

Санитар Федя 2011.09.30 07:06 4 0

 

                                                           

 

         Потом я увязался за какой-то длинноволосой барышней,  и идти за ней было очень приятно. Просто идти и смотреть на её роскошные волосы и шикарные ягодицы, изящно двигающиеся под юбочной тканью. Мы прошли под фонарями до конца улицы Миклухо-Маклая, упёршись в билборд, где, как обычно, красотка в купальнике на фоне яхт и пальм, а под ним алкашка  в инвалидном кресле. Красотка была нарисованной, алкашка живой. Спинка  у кресла в наклейках от жевательной резинки. Здесь, под билбордом, эта пропащая женщина проводила дни напролёт, а где она ночевала, мне было неизвестно. Капюшон скрывал всё лицо, кроме острого подбородка, из вороха тряпья в кресле торчала высохшая до куриной лапки рука. Перчатка с отрезанными пальцами, как у уличных торгашек или кота Базилио. Одна лапка собирала милостыню,  другая изредка выползала из тряпья, цепко держа за горлышко бутылку дешёвого пива.  

         Моя барышня, ни разу не оглянувшись, повернула направо, на Проспект Мира, где в прошлом году в одной из десятиэтажек вырезали семью из семи человек, а я замешкался, чтобы вложить в куриную лапку монету, - ни крупных, ни социального статуса у меня не было. Шёл снег. Монетка легла в ладонь рядом со снежинками. Тряпьё оказалось одеялом с дыркой посередине, и надевалось, очевидно, через голову, как мексиканское пончо.

         Я пошёл за барышней дальше, но кому-то, наверно, захочется сначала  узнать, что было до того?

         Ничего не было. Меня  будто выпихнули на улицу из кинозала, где  закончился скучный фильм, и все разошлись и лишь я припозднился, продремав всё действо, и где не осталось ничего значащего и важного, кроме разве что титров на экране и  воспоминания о дяде Роберте, и  потом будто сразу же я  увидел ту барышню.

         Я догонял  лёгкими шагами в тёмном межфонарном пространстве ладную фигурку и представлял милую улыбку, предназначенную исключительно мне.  С каждым фонарём незнакомка становилась всё ближе и роднее, а под одним из них, когда я был совсем рядом, неожиданно обернулась.

         Я не испугался и не почувствовал разочарования. Просто как-то гадко в голове разбилась картинка, проецируемая воображением. Где она уже не незнакомка с холодной вечерней улицы, а тёплая и уютная, в домашнем халате, с мокрыми распущенными волосами, улыбаясь загадочной джокондовской улыбкой, смотрит мне в глаза, и в камине потрескивают дрова, которые иногда приходится ворошить, и нам уже никто во всём мире не нужен, и я держу возле того камина её  руки,  прижимая к сердцу и думая, что так хорошо и комфортно мне будет отныне и во веки веков.

         Левую часть  лица украшало огромное фиолетовое пятно, глаза были маленькие, по-рыбьи жестокие,  а тонкие губы плотно сжаты. И только сейчас я заметил в её руках две  красные гвоздики, словно она собралась на кладбище, невзирая на то, что наступил поздний вечер и шёл снег.

         Я сделал шаг назад, а она протянула мне гвоздики и улыбнулась, показав чёрные редкие зубы, и стала видна заячья губа, делящая нижнюю часть лица пополам и делающая его ещё более уродливым. Получился оскал,  не улыбка. Но самое ужасное были эти две кладбищенские гвоздички в её руках.

         Быстро, не оглядываясь, я зашагал обратно, перешёл дорогу на светофоре, поднял воротник  куртки и направился на остановку.

         В моем городе часто идёт дождь. Но это не Лондон.

Туман стелется не над Темзой, а саваном накрывает речушку Инсар, протекающей для удобства канализационных стоков между жилых домов, и в речушке до сих пор водится рыба – неповоротливые мутанты, у которых слизь вместо чешуи и мутный, обречённый взгляд. Можно сказать, всё-таки рыба, но вглядитесь в лицо первого попавшегося прохожего – тот же самый обречённый взгляд. Будто подводные мутанты, отрастив руки и ноги, освоили твердь и спрятали слизь под тёмной невзрачной одеждой. Иногда мне кажется, что человек протягивает руку не для того, чтобы поздороваться, а для того, чтобы утащить под воду.

         Сейчас зима, и можно не беспокоиться. Поверхность реки скована льдом, на снегу лыжные и собачьи следы.

         На остановке  несколько человек, и у них такой вид, будто каждый ждёт меня, а не маршрутку или троллейбус. С противоположной стороны приближался старик, одна нога у него не сгибалась и волочилась, как чужая. Какой-то пьянчужка упал на снег, шапка укатилась в сторону, волосы растрепались на ветру, а сам он спустя минуту стал подниматься, протягивая ко мне руки, похожие на корни засохшие деревьев. Остальные персонажи были не лучше, и даже кошка, сидящая на лавке под навесом,  выглядела премерзко: облезлая шкурка кровоточила в нескольких местах и вместо глаз были две ямки с гноем.

Проезжали машины с отморозками, тюнинговые «лады», из приоткрытых окон доносилась громкая музыка. Ноггано. «Моя игра». Словно в мире не осталось других исполнителей и песен.

         - Молодой человек, молодой… - хрипло и как-то очень жалобно произнёс старик с несгибаемой ногой.

         В это время я увидел, что девушка с двумя гвоздичками тоже переходит дорогу, а следом за ней бойко катится в своём инвалидном кресле алкашка. Сделалось страшно, мне показалось, все они направляются ко мне. Я побежал. Быстро, не разбирая дороги, прочь от тех людей и того места.

         - Молодой человек!.. – неслось вслед, но я даже не оглянулся. Может быть, старику действительно нужна была помощь, но сейчас я не был готов к тому, чтобы её оказать.

         Я бежал, не оглядываясь, и мне казалось, что я слышу за спиной смех, скрип инвалидного кресла и мяуканье слепой кошки. Я бежал так долго, сторонясь людей и выбирая подворотни потемнее, что скоро оказался в полузаброшенном гаражном массиве, где дороги  не чистились и не было ни одного фонаря. Я обессилено упал спиной на снег, светила полная луна, на лицо падали снежинки.

         Я лежал, смотрел на луну и никак не мог отдышаться. Затем я услышал вой. Тихий, пронзительный, тоскливый, берущий за душу. Сначала я решил, что вой всего лишь послышался мне, так как отлично дополнял картинку полной луны. Но в следующее мгновение вой стал громким и таким отчетливым, словно тот, кому он принадлежал, находился прямо за  моей спиной. Я вскочил на ноги, готовясь дать отпор, и почему-то решил, что это волк или оборотень. Волк из ближайшего леса или местного зоопарка, потому как недавно оттуда сбегал медведь, шлялся несколько часов по городу, пока в него не выстрелили дротиком со снотворным и не увезли обратно в тесную клетку, да и до этого из зоопарка много раз сбегали хищники, словно преступники из тюрьмы.  В оборотней верилось из-за яркого магического диска луны и недавних персонажей на остановке, но сзади были лишь гаражные ворота.

         Я подошёл к воротам, на которых болтался небольшой навесной замок. Внизу одна из створок была отогнута, в щель просунулась собачья морда и стала дружелюбно поскуливать. Судя по отсутствию следов, гараж не открывали несколько дней, но, может быть, так казалось потому, что долго шёл снег.

         Я присел на корточки и долго не решался дотронуться до собачьей морды, жалобно требовавшей ласки, еды и свободы.  Местные газеты на прошлой неделе размещали на первых полосах жуткие фотографии  своры собак и того, что осталось от их хозяина. Вернее, того, что они от него оставили. Одинокий мужичок держал вот так же в сарае с десяток псов, среди которых были как дворняжки, так и свирепые кавказцы с бультерьерами, и, уйдя в загул, забыл про своих питомцев, забыл, что их кормить нужно и выгуливать. А когда вспомнил и притащился, чтобы покормить, собаки сожрали его самого. Вдруг этого пса тоже не кормили достаточно для того, чтобы он усмотрел во мне ужин? Могло случится и так, что хозяин этого пса одиноко отдал Богу душу в холостяцкой квартирке, из-за отсутствия родственников похоронен муниципальной службой на кладбище для бродяг, и  теперь пёс, выходит, обречён. Я протянул руки, и пёс стал их лизать, поскуливая и так искренне, что несмотря на обманчивый лунный свет, верилось в обретение преданного друга.  Как бы то ни было, пса следовало спасать.

         Снег. Вот что мешало осуществить задуманное. Замочек на воротах был небольшой, какой-то несерьёзный, и его вполне можно было сбить хорошим камнем, но где его взять? Если лечь и притвориться мертвецом, снег похоронил бы и тебя, как всё вокруг. Пёс поскуливал и ждал.

         Я пошёл вдоль заваленных снегом ворот, высматривая что-нибудь подходящее. Пёс решил, что я ухожу, и громко и жалобно завыл.

         - Я вернусь, - пообещал я ему, и, похоже, пёс поверил.

         Хорошо было бы найти лом или кусок трубы, но удалось отыскать лишь большой блочный кирпич, которым я принялся долбить по замку и ржавым ушкам.

         Кирпич крошился, разваливаясь в руках. Пёс терпеливо ждал,  снег продолжал погребать город, словно могильщик, а затем луна скатилась с неба и решила мне помочь, ярко осветив гаражные ворота. И почему-то было две луны.

         - Не помочь, приятель? – спросил чей-то голос, и только тогда я сообразил, что сзади стоит автомобиль и ворота освещены светом фар.

         - Брось кирпич, - сказал другой голос.

         - Третий случай на этой неделе, - произнёс первый голос. – Обыщи его.

         Чьи-то руки грубо меня обшарили, лица из-за яркого света разглядеть не удалось.

         - Ничего нет.

         - А что вы хотели найти, уважаемые? – спросил я.

         - Отмычки, ключи, нетбук с программкой, чтобы отключать сигнализацию, - дружелюбно ответили мне. – Всё, что полагается профессиональному угонщику. Или ты дилетант?

         - Я не угоняю машины, -  возразил я,  но выглядело это неубедительно.

         Когда меня заталкивали в машину, я попытался дать объяснение тому, что полисмены приняли за попытку угнать из гаража автомобиль.

         - Там… Собака… - сказал я.

         - Сучёнышь, ещё дерзит, - ответили мне с такой зуботычиной, что я улетел вглубь «уазика». Дверца захлопнулась решительно и надёжно, как крышка на гробе с покойником.

         Внутри было неуютно и холодно, сидений тоже не было. На кочках я высоко подлетал, чтобы, приземляясь, больно удариться о металлический пол, на поворотах катался по всему отсеку, и думал о собаке, запертой в гараже. В двери было небольшое зарешечённое окошечко, и когда в него заглянула луна, почему-то стало веселее. Впереди, в салоне, трещала рация, и одновременно играло радио, настроенное на «Европу-плюс», и, прислушавшись, можно было разобрать, что это Geri Halliwell c  божественной песней Calling. Это было странно, потому что обычно полисмены слушают покойного Круга. Как бы в подтверждение песню оборвали, настроив радио на «Шансон».

         - Приехали!

         Железная дверь, рядом кнопка звонка, в двери глазок. Само отделение располагалось в двухэтажном здании бывшего детского сада, остались даже сдвоенные перила, для взрослых, и детские, на уровне моих коленей. Сейчас на крыльце стояла урна, валялись окурки и скомканные сигаретные пачки. Стена вокруг двери выкрашена ядовитой зелёной краской, штукатурка  в одном месте отвалилась, обнажив кирпичи, словно остатки зубов в приоткрытом старческом рту.

         В глазке появился увеличенный и от того уродливый глаз.

         - Свои, открывай! – сказали глазу, смеясь, мои спутники.

         Мне почему-то было не смешно.

         Тёмный коридор, потом небольшое помещение в сигаретном дыму, стеклянная перегородка, на которой написано «Дежурная часть», и телефонная трубка, чтобы разговаривать с дежурным.

         У дежурного, который нам открыл, лохматые усы и выпученные рачьи глаза, словно в каждую глазницу вставили по дверному глазку. Судя по трём звездочкам  на погонах, вальяжной походке и суровому рачьему взгляду, которым он пытался пригвоздить меня к грязному бетонному полу, этот человек был здесь за старшего, что называется царь и Бог.

         - Проблемы? – прошипел он, приблизив свою физиономию так близко, что усы, дверные глазки и чесночно-луковый запах изо рта сплелись в замысловатую инсталляцию из мультика, где маленького мальчика пытаются напугать мочалка, фонарик и дырявое ведро, притворившись чудовищем. После барышни с двумя гвоздиками и людей на остановке напугать меня было не так просто.

         - Проблемы начались с самого моего детства, - ответил я инсталляции. – С самого рождения. И всё дело было в дяде Роберте.

         Полисмен, сражённый неслыханной дерзостью, глупо спросил:

         - В дяде Роберте?

         - Да, - подтвердил я. – Братике моего отца, в честь которого меня и назвали Робертом. Дядя Роберт беспробудно пил, и даже в честь рождения племянника не пытался завязать. Более того, когда меня привезли из роддома, дядя Роберт не придумал ничего другого, как повеситься в комнате, где я, малыш, лежал в кроватке. В других комнатах веселились гости, родственники, вот он и нашёл место, где ему никто не помешает. Мне даже кажется, что я помню его покачивающиеся рядом с кроваткой ноги, хотя по семейной легенде удавился он на трубе отопления, у окна, сидя.  Но я почему-то уверен, что покачивался он под люстрой в такт погремушкам над моей кроваткой, и помню, пальцы выглядывали из дырявого носка. Матушка говорит, что я всё это нафантазировал, нельзя-де ничего запомнить в этом возрасте, и дядя Роберт, дескать, устроился так удачно, что из кроватки ничего нельзя было увидеть, но, представляете, господин полисмен, каково жить с этим?

         - Что он натворил? – спросил полицейский у тех, что привезли меня.

         - Взламывал гараж. Ясно для чего.

         - Это так? – суровый вопрос адресовался уже мне.

         - Не совсем, - ответил я. – Вернее, совсем не так. - И почему-то добавил: - Ваша честь.

         - А ты, погляжу, весельчак. Весь в своего дядю Роберта. У меня заговоришь…

         Потом этот тип отвёл меня в камеру,  и перед тем как захлопнуть за мной дверь, торжественно произнёс:

         - Всё расскажешь. Это я тебе обещаю…

         В камере были шершавые серые стены, испачканные чем-то красным, скорее всего кровью,  и тусклый загробный свет от спрятанной в глубокой нише и зарешечённой лампочки. Вдоль стены тянулась деревянная лавка, на которой сидел человек.

         - Вечер добрый, - вежливо поздоровался я.

         - Минитмены, - ответил человек. – Слышали что-нибудь о них?

         - Нет, - ответил я. – Меня обвиняют в том, чего я не совершал.

         - Шестидесятые, Соединённые Штаты. Отряды вооружённых американцев, противостоящие коммунистам, ну и, разумеется, прочим врагам нации. У вас есть враги, молодой человек?

         - Наверно, нет, - ответил я.

         - И у меня, наверно, нет. А общий враг наверняка  отыщется. Так вот минитмены выпускали еженедельно газету, где указывались имена врагов нации, тех, кого следовало убить.  Нынче у каждого в голове есть подобный список. Нужно лишь опубликовать имя, аргументы и привести приговор в исполнение. Духовенство, политики, нерадивая тётка в кабинете социальной службы, судьи, преступники, представители шоу-бизнеса – работы непочатый край.  Попы в «Майбахах» и «Бентли»,  чинуши, скупающие недвижимость по всему свету и отправляющие отпрысков в Гарвард и Оксфорд, - вне очереди, как полагается тяжелобольным. У вас, кстати, нет с собой сигарет?

         - Не курю, - сказал я.

         - У меня закончились, а эти идолы полицейские не так воспитаны, чтобы тебя угостить. Предлагают купить, по сто рублей за одну сигарету, и я бы дал, но  закончились наличные.

         Человек порылся в жестянке, стоящей на лавке, выбирая окурок, за который можно было не только зацепиться зубами, но ещё и постараться извлечь из него пару затяжек. Прикурил, вытащив из кармана спичечный коробок, и выпустил вверх струю дыма, который из-за отсутствия вытяжки сформировался под потолком в подобие облака.   

         - Стул, - сказал он потом. – Величайшее из человеческих изобретений. Кстати, как вас зовут?

         - Роберт.

         Человек протянул руку, но своё имя назвать не успел, потому что дверь отворилась, и вошёл дежурный, обещавший мне, что я ему расскажу в с ё. Но дело в том, что рассказывать было нечего. Разве что про собаку?

         Я осторожно пожал руку, и отправился за дежурным, вернее, пошёл впереди, он пыхтел сзади и указывал, куда идти.

          Когда мы проходили дежурку, в открытую дверь я увидел,  как  задержавшие меня полицейские  играют в нарды. Рядом с доской лежало несколько сотенных купюр и открытая пачка «Мальборо».

         - Не переусердствуй, Максимыч, - сказал один из игроков моему провожатому. – Иначе опять придётся труп в лесу закапывать.

         Наверно, это было что-то вроде шутки или психологического теста, после которого задержанный должен впасть в панику, навалить в штаны и с ходу  сознаться во всех мыслимых и немыслимых преступлениях, вплоть до убийства Влада Листьева. Я понимал, что подкрепить эффективность слов полицейские могли муляжами оторванных конечностей и разложенными на столике средневековыми щипчиками и воронками для заливания в рот расплавленного свинца.  Но чего я не ожидал увидеть в небольшой мрачной  комнатке, куда привел меня Максимыч, так это стул. С высокой спинкой, самодельными подлокотниками и безобидными элементами декора в виде веера из павлиньих перьев над головой сидящего, это был самый настоящий электрический стул. Совсем не страшный, как и полагается очередной картинке из жизни нашего города.

         - Будешь говорить? Или милости просим! – сказал Максимыч.

         Я молча и с удовольствием уселся на стул, позволил пристегнуть специальными ремнями руки и ноги, прикрепить электроды и надеть на голову обычный дуршлаг из нержавейки, с идущим от него проводом.  Я понял, что это за стул и кто был тот человек в камере. «Центральный административный округ, видать, здесь мне суждено подохнуть…» громко пел в дежурке Ноггано из радиоприемника. Умереть было совсем не страшно, потому как в раю наверняка меня встретят дружелюбные псы и станут повиливать хвостами, станут ластиться и лизать руки в благодарность, что я пытался спасти их брата. 

         - А как насчет презумпции невиновности? – спросил я. – Где органы следствия и дознания?

         Вместо ответа Максимыч, ухмыльнувшись и щёлкнув рубильником, пустил ток.

         Я почувствовал лёгкие пощипывания в месте подключения электрода на левой ноге, и ещё почувствовал, будто волосы зашевелились под дуршлагом, как от ветра на берегу реки. Потом Максимыч прибавил регулятором напряжение, и пустил ток вторично, отчего мне показалось, что в ногу вползает уж, а в голове копошатся скарабеи. Когда Максимыч, прибавив напряжение, подал ток в третий раз,  уж устремился вверх, скарабеи прошуршали вниз, и встретились они почему-то в районе коренного зуба с золотой коронкой, где за золото, очевидно, развернулась ожесточённая борьба, отчего голова ходила ходуном, и перед глазами проносились листочки с картинками из прожитой жизни. Я даже видел покачивающийся под потолком силуэт дяди Роберта, хотя и не мог он, конечно, там качаться, если верить семейной летописи.

         - Будешь говорить? – прорычал Максимыч, отключив ток.

         - Конечно, - ответил я, дыша, как после бега. – Отчего не поговорить с хорошим человеком? Даже если ты ни в чём не виновен…

         Максимыч зарычал, от чего на шее у него вздулись вены, а глаза вылезли до того предела, что хотелось надавить на них пальцами, чтобы встали на своё место.

         Отвязав ремни, он грубо отволок меня обратно в камеру, причём, когда тащил мимо дежурки, я успел попросить у игравших в нарды полицейских закурить, для типа в камере, на что мне ответили:

         - Вредно для здоровья! – и заржали, будто сказали невесть что смешное.

         Человек в камере рылся в своей жестянке, выбирая окурки. Прищурив глаза,  разглядывал на свет, как фотопленку с редкими кадрами. Когда я сел рядом с ним на лавку, он посмотрел на мои руки – так животные в зверинце глядят на руки посетителей, ожидая гостинца.

         - Ничего нет, - ответил я.

         Человек, поставив жестянку на пол, лёг на лавку, скорбно сложил руки на груди, как у покойника, и вдобавок соединил два указательных пальца, нацелив их в потолок, и со стороны могло показаться, что покойник держит незажжённую пока что свечу.

         Потом он руки расцепил, опустив одну так, что ладонь легла на пол, а затем принялся шарить под лавкой, вытягиваясь, чтобы добраться до всех потайных уголков, и его старания увенчались успехом. Двумя пальцами он держал целую сигарету.

         - С фильтром, - удовлетворённо произнес он, опуская ноги на пол и садясь на лавку. – Приятные мелочи, характеризующие как нельзя лучше арестантское братство. Прятавший её, знал наверняка, что кому-то она может здорово пригодиться. Хотя кто я ему,  и кто он мне…

         Человек закурил, с наслаждением выпустил к потолку несколько колец, а затем сказал:

         - Забыл представиться.

         - Я знаю, как вас зовут, - сказал я. – Чокнутый электрик. Это вы поджарили на самодельном электрическом стуле парочку каких-то бедолаг. Об этом только и пишут в местных газетах.

         - Меня зовут Михаил Ильич, - улыбаясь, ответил человек.  – Я не псих, уверяю, это общество нуждается в лечении. Я включаю телевизор – там разврат, выхожу на улицу – бардак, захожу в храм – коммерция. Общество смертельно больно, оно вымоталось в гонке за удовольствиями, наживой, устало от фальшивых ценностей и цинизма. Тут-то самое время остановиться и  передохнуть, удобно устроившись…

         - На вашем стуле, -  подсказал я. – На вашем электрическом стуле.

         Человек долго и внимательно смотрел на меня. Хотя он и продолжал улыбаться, мне сделалось жутко, как недавно на остановке. Бежать было некуда. Ещё он был похож на сбитый с траектории бумеранг, но, готов поставить на что угодно, я всего лишь произнёс его слова. Улыбается, безмятежно курит. Мне представилось, как он вот так же с сигаретой и улыбкой привязывает к стулу одну из жертв, подключает провода, пускает ток. Понятно, не безобидное напряжение, как проделывал это со мной Максимыч.

         - Наверно, вы один из тех, - сказал я, - кто стучит башмаками на маршах несогласных с транспарантами, украшенными словами  «Долой!» и «Мы против!»  Вы – коммунист?

         - Нет, я не коммунист. Никогда не был ни в какой партии. А вот вы, Роберт, всем довольны? Вам никогда не приходило в голову, что происходящему у нас в стране слово одно – блядство! Или только я один замечаю вокруг сюрреалистические картинки? Ах, да, митинги, транспаранты…  никогда не ходил. Зато видел недавно  такую картинку: пожилая женщина везёт на салазках труп, завёрнутый в простыню. Ни дать, ни взять, блокадный Ленинград.  На светофоре останавливается, ждёт, когда загорится зелёный, потом тащит дальше, начинается асфальт, меняет руки, сама одета плохенько, машины притормаживают, кто пальцами тычет, кто  улыбается. Один прохожий сказал: «Сумасшедшая». Батюшка какой-то  рыло бородатое равнодушно  из иномарки высунул и дальше поехал.  Я догнал, взял молча верёвку, тащим салазки вдвоём, молчим, а я всё жду, когда проснусь, никак не мог поверить в происходящее. Потом сворачиваем во двор, к хрущевскому подъезду, и она начинает рассказывать. Сына везёт из морга. Пил, умер. Пенсия маленькая, накоплений нет, забрать – машину надо, а ни друзей, ни родственников тоже нет, хорошо хоть, что до дома от морга недалеко. Просить же кого – не привыкла, всю жизнь только на себя надеется. Санитарка в морге, спасибо, помогла тело в простыню завернуть и на салазки загрузить. Спрашиваю, как хоронить будете? Отвечает, как-нибудь с Божьей помощью, а если что – на балкон положит, до весны, весной-то  легче могилку вырыть  … 

         Я глядел  на эту женщину, Роберт, и она со своим мертвым сыном, привязанным к салазкам, с ненужностью своей  казалось мне воплощением всех бед и страданий на нашей планете. Плакать хотелось мне, рыдать хотелось навзрыд, я едва сдерживался, чтобы не бросится перед этой пожилой женщиной на колени и целовать её грубые руки, вымаливать прощение за какие-то одному мне ведомые перед ней грехи.  Казалось мне,  это брат мой к салазкам привязан, а она моя матушка, и не она сумасшедшая, как сказал тот прохожий, а это все мы посходили с ума...

         Михаил Ильич, затушив окурок двумя пальцами, аккуратно положил в жестянку, улыбка  на его лице сменилась  усмешкой.

         - Какая к чёрту власть, когда такое происходит? Нет, Роберт, я не коммунист, и не из той злой породы, которая митингует в надежде сменить рубище на буржуйское авто и домик с бассейном. У меня успешный бизнес. И мог бы быть ещё успешнее, если бы я сливал конкурентов и  заказывал компаньонов. Для меня это неприемлемо. Но и законопослушным мещанином не могу оставаться, когда вижу вокруг такое.

         Странно было слышать эти слова от человека, пытавшегося вершить правосудие с помощью самодельного электрического стула, воображая себя, очевидно, героем комикса. Я попытался вспомнить, что именно писала сегодняшняя местная  газета «Про наш город» о Чокнутом Электрике, которую читал буквально в обед в троллейбусе (пропасть времени прошла с тех пор), заглядывая кому-то через плечо.  Кого-то поджарил, но кого и за что? Насмерть или слегка, как меня Максимыч? Помню, что первую полосу украшали фотографии стула, сделанные на зловещем чёрном фоне,  но дальше картинка размывалась из-за обилия подобных заголовков.  Чокнутые, психи, вполне приличные люди, в пьяном угаре и здравой памяти, каждодневно вершили в городе тёмные делишки с жертвоприношением, дабы  не оставлять злое Божество некрасивых ипотечных улиц  без порции крови, а газетчиков без куска хлеба.  Я если и беру в руки нашу газету, то только для того, чтобы открыть на предпоследней странице, где можно полюбоваться на цветное фото девушки недели в купальнике и прочитать её ответы на стандартные вопросы: Путин или Медведев? Любимое блюдо? Заветная мечта? Идеал мужчины? Девушки на фото всегда разные, но ответы поразительны однообразны: Путин. Мясо по-французски. Побывать в Италии, если скромненько. Объехать весь мир, если с размахом. Портрет идеального мужчины предполагается из трех персон:  либо это Брэдд Питтт, либо Джастин Тимберлейк,  либо молодой человек  самой тупицы с газетного снимка.

         - Вы, Роберт, всем довольны? – повторил он. – Всё вас в этой жизни устраивает?

         Хотелось рассказать про рыб, прятавших слизь и плавники под скорбной одеждой, про алкашку в инвалидном кресле под билбордом с красивой картинкой, про собаку в гараже и барышню с двумя гвоздиками, но почему-то ответил:

         - Я просто ищу свою геттеру…Почему я должен менять мир, если не я его придумал?

         - Кто-то должен этим заниматься.

         - Я не герой из комикса, чтобы перепрыгивать с крыши на крышу и мочить злодеев по подворотням.  На геройские дела необходимо иметь автомобиль-трансформер и ещё кучу девайсов.

         - Для начала вполне сгодился этот стул, - как-то загадочно ответил Михаил Ильич.

         - Ага, я уже посидел на вашем стуле. Спасибо за тест-драйв.

         Михаил Ильич, заинтересовавшись, принялся подробно расспрашивать, как это происходило. Я рассказывал.  Скрывать было нечего, хотя, на мой взгляд,  ничего интересного в произошедшем не было. Может быть, его интересовали технические моменты, перебои напряжения и тому подробное, но эти вопросы следовало задавать скорее не тому, кто сидел на стуле, а тому, кто подавал ток.

         Выслушав, Михаил Ильич, встал с лавки и принялся стучать в дверь.

         - Чё надо? – минуту спустя раздался голос Максимыча.

         - Командир, в туалет!

         Последовало бренчание ключей, скрежет в замке, затем тяжеленная дверь немного приоткрылась, явив нам половину лица и один выпученный глаз Максимыча.

         - Чё надо?

         - Говорю же, в туалет, - повторил Михаил Ильич.

         - Ты опасный тип, - сказал Максимыч. – Не понимаю, почему тебя здесь держат. В КПЗ крыша обвалилась, ну так что? Сразу надо на тюрьму отправлять, а не сюда, в «обезьянник».  Твое место в изоляторе. В одиночной камере. А ещё лучше поджарить тебя на твоём же стуле, чтоб дым из ушей повалил…

         - Зачем же так сразу? – добродушно сказал Михаил Ильич, подмигнув мне. – Завтра повезут к прокурору, он оформит арест, и тогда уж на тюрьму. Всё должно быть строго в процессуальных рамках, а не тяп-ляп.

         - Вот именно, что всё у нас тяп-ляп. Бродский писал когда-то, что даже плетёные стулья здесь на гвоздях и шурупах. Всё здесь через жопу.

         - Вы знаете поэзию? – притворно восхитился, даже мне это было ясно,  Михаил Ильич. – Похвально. Только в оригинале речь идёт о гайках и болтах. А плетёные стулья – это красиво и удобно. Стул – это всегда хорошо…

         Максимыч хмыкнул, потом строго, снова напомнив мне  мультяшную инсталляцию, пробубнил в дверную щель:

         - И поэзию знаю, и прозу знаю. Давеча литератора пьяного привозили, члена какого-то Союза, заслуженного писателя, допился до чёртиков и мать свою придушил. А раньше стихи ей посвящал. Как проспался и узнал, что натворил, вены принялся себе грызть, кричал, что теперь-то его не похоронят на той части кладбища, где вся городская знать, тогда как он рассчитывал на добротное надгробие и память потомков. Кричал что-то про некрополь в огне, который необходимо тушить. Я его помакал в парашу бестолковкой, чтоб в себя пришёл,  а потом сдал подоспевшим санитарам…

         - Не ведают, что творят, - библейски ответил Михаил Ильич. – Так как насчёт сходить до ветру?

         - Руки давай, - сказал Максимыч. – Наручники надену на всякий.

         - Так ты зачем сзади мне их сцепляешь? Ширинку сам тогда расстёгивать будешь? Не бойся, никуда не денусь, - и Михаил Ильич снова подмигнул мне.

         Максимыч, что-то пробурчав в усы, сковал руки Чокнутому Электрику впереди, как тот просил, и увёл в туалет. Я лёг на лавку, где он только что лежал, и так же скрестил руки на груди, соединил пальцы, чтобы получилось, будто держу свечку, и уставился на стену в бурых пятнах. Ещё на шершавой стене повсюду были инициалы, клички, даты пребывания, оставленные как авторучкой, так и выцарапанные чем-то острым. Я хотел думать о чём-нибудь приятном, но вспоминалась собака, закрытая в гараже. Ещё подумалось, каково это лежать в гробу мёртвым со скрещёнными вот так руками?

         Незаметно я задремал. Снилось, что я продолжаю срывать гаражный замок, в руках что-то увесистое, не разобрать, что именно, но это и неважно, потому что замок словно из сахара, и крошится при каждом прикосновении, а если плеснуть кипятком, вовсе ничего от него не останется. Луна освещает ворота, но когда я, расправившись с замком, широко отворяю их, внутри густое чёрное варево, и собака почему-то не спешит навстречу своему спасителю. Я делаю шаг. Затем ещё один и останавливаюсь, не решаясь окунуться в черноту. Я говорю «Эй!», посвистываю, вызывая собаку, но внезапно из черноты выезжает инвалидное кресло с алкашкой в мексиканском пончо. Лицо, как обычно, скрыто  капюшоном, руки уверенно вращают колеса, и я впервые слышу её голос. «Роберт, - говорит она. – Роберт…»

         - Роберт! Роберт!..

         Я открываю глаза и вижу Михаила Ильича. Он склонился надо мной, в руках, скованных наручниками,  пачка сигарет «Мальборо» и ещё ключ, который он вручает мне и просит, чтобы я снял наручники.

         Когда я сделал это, он высыпал из пачки сигареты на ладонь, встал на колени и принялся прятать сигареты под лавкой.

         - Кому-нибудь сгодятся, - Михаил Ильич встал, отряхнул тщательно брюки, закурил.

         Только сейчас я заметил, что дверь камеры приоткрыта.

         - Пойдем, - сказал он, и мы вышли в коридор.

         Я ничего не спрашивал. Удивляться сегодняшнему дню дальше не стоило. Оставалось принять всё, как есть.

         В дежурке было пусто, лишь раскрытые нарды лежали, как непрочитанная книга. Сигарет рядом с доской не было. По «Шансону» надрывался  чей-то озябший и прокуренный в лагерях голос.

         Михаил Ильич шёл впереди, уверенно, как пастырь.

         - Звёзды складываются благоприятно, - обронил он. – Никого нет. Наверно, укатили на вызов.

         - А Максимыч? – спросил я.

         - Ударился головой об электрощиток, - весело ответил Чокнутый Электрик. – Такая досада. Лежит без сознания…

         Я вижу на полу тело Максимыча, нога подвернута, на виске кровь, глаза гладко затянуты веками, как латексом. На стене на уровне лица действительно выпирает старинный металлический ящик с приоткрытой массивной дверцей. Металл – пятёрка, не меньше.

         - Сейчас приведём его в чувство…

         Михаил Ильич руководит, я помогаю. То есть берём тушу Максимыча за руки и за ноги, тащим в комнату, где находится стул. Сажаем, привязываем. То есть привязывает Михаил Ильич сам, сам надевает дуршлаг Максимычу на голову, подключает электроды. Я смотрю на это без особого любопытства и даже не испытываю чувство мести.

         - Нужно подождать, когда придёт в себя, - говорит Михаил Ильич. – Хочу задать ему несколько вопросов.

         - А потом?

         - Потом… Потом для этого типа настанет звёздный час... Что он? Кто он? Паразит на теле.  Пусть хоть умрет красиво.

         Михаил Ильич возится с проводами, а я замечаю, что Максимыч шевельнул руками и приоткрыл один глаз. Увидев, что я смотрю на него, затянул глазное яблоко латексом снова.

         - Может, лучше нам уйти? – сказал я. –  Всё равно он как овощ, а время идёт.

         - Да, Роберт, вы правы. Такого шанса может больше и не быть…

         Мы оставляем Максимыча на стуле  и выходим в ночь.

         Михаил Ильич говорит, что у него недалеко стоит автомобиль, всего-то полквартала пройти, и он довезёт меня куда надо, и ехать де можно без боязни, потому как зарегистрирована машина на другого человека, и документы имеются другие, чистые, по которым он не Михаил Ильич, а Иван Степанович. И я иду с ним, потому как холодно  и податься некуда, а тут какое-никакое общение, что греет  после всех сегодняшних злоключений не хуже хорошего костерка.

         Мы идём, шарахаясь от каждой машины, даже от тюнинговых «лад» с отморозками и песенкой Ноггано на полную громкость,  а пешеходы не встречались, что было неудивительно. Мой спутник курит, пряча сигарету в кулаке от ветра.

         Я спрашиваю, кого он успел поджарить на своём стуле, и Михаил Ильич отвечает:

         - Дилера или как там их… Наркотиками торговал, как семечками, в открытую. И ещё там парочку безумцев… Да что за них говорить. У меня целый список, как у минитменов. Блокнот где-то должен быть…

         Михаил Ильич останавливается, роется в карманах, потом вспоминает:

         - Чёрт, забрали же блокнот!.. На первой странице – наши городские. Под номером один – некто Маркин В. В., директор школы, примерный семьянин, по совместительству педофил. Информация проверенная. Потом Грязнова О. В., королева подпольных водочных цехов, и ладно бы качественный спирт использовала, так нет - незамерзайка и другая отрава…Парочка цыганских семей, тоже наркоторгаши, ещё кое-кто…  После наших – Москва. Духовенство, политики.

         - А как вы отбирали людей для своего блокнотика? – спросил я.

         - По поступкам. Никакой предвзятости.

          - А что с той женщиной? Ну, которая везла салазки с мертвецом?..

         - Помог похоронить и поминки справить. Чего же ещё…

         Останавливаемся перед частным деревянным домиком, рамы с наличниками, давно не крашенные. В одном окне горит свет. Михаил Ильич барабанит пальцами по стеклу условным стуком, потом ещё раз. Из-за занавески выглядывает лицо старика.

         - Мой дальний родственник, - говорит мне Михаил Ильич, старику кричит: - Открывай, свои!

         Старик, казалось, не удивлён появлению родственника, хотя и спрашивает:

         - Убёг? – и смотрит на меня, очевидно, прикидывая мою роль в этой истории.

         - Это Роберт, - отвечает Михаил Ильич. – А это Иван Трофимыч.

         Мы проходим в комнату через тёмные сени или как это называется,  если удар

 
avatar

Сергей БулгаковИз современной прозы исчезает гоголевская магия слова

Сергей Булгаков 2011.08.28 17:44 0 0

 

Ответы Алексея А. Шепелёва на анкету проекта "Неудобная литература"

А. Шепелёв (р.1978) - поэт, прозаик, канд. филологич. наук. Автор романов "Echo" (СПб.: Амфора, 2003) "Maxximum exxtremum" (М.: Кислород, 2010), повестей "Кгыышфт Вшытундф-ТВ" (Волга, №5-6, 2011), "Утренний закат" ("Антология прозы двадцатилетних", вып.4; СПб.: Лимбус Пресс, 2011), книг стихов "Novokain ovo" (Тамбов, 2001) и "Сахар: сладкое стекло" (М.: Русский Гулливер, 2011), а также повести "Дью с Берковой" (2006) и романа "Снусть жрёть брют" (2009-2011).

Есть ли среди Ваших знакомых писатели, чьи тексты отказываются издавать, хотя эти тексты вполне достойны быть изданными и прочтенными публикой? Если возможно, назовите, пожалуйста, примеры. Каковы причины отказов?

Мой друг и соратник по группе «Общество Зрелища» Александр Фролов (или О’Фролов) написал, кажется, в 2002 ещё году роман «Ничего». Это довольно компактная и динамичная вещь, на мой вкус, довольно литературная. Хотя в основе там автобиографический момент, как он, бросив на последнем курсе филфак, служил в армии.

Вроде бы и тренд такой есть – или был – Захар Прилепин, Аркадий Бабченко и некоторые другие, но в тексте О’Фролова во многом иные акценты: не только армия как школа жизни, а некая параллельная реальность, усложнённый, постоянно двоящийся сюжет, плюс сам стиль, виляющий между таких непростых для не понять кем вменённого современногонорматива чтения и письма глыб, как Салтыков-Щедрин, Андрей Белый и Хармс.

Не так давно пришёл отзыв на отрывок «Ничего» с моей странички на Lib.ru – обычный, что называется нормальный чувак критикует: «Афтар тяжко пишешь, сумбурно. Тяжело читать, а переносы раздрожают и мешают восприятию!». Это понятно, но через некоторое время читатель поправляется: «Перичитал ещё раз. Воспринялось лучше, в этом что-то есть. Я сам два месяца назад дембельнулся. У нас помягче было с дедовшиной, хотя в некоторых случаях было и жестче». Выходит, даже до простого человека что-то доходит, и тогда редакторам и издателям нужно просто повнимательнее читать текст, подписанный неизвестной фамилией.

Ещё более тяжёлая ситуация с поэзией. Чтоб далеко не ходить, могу назвать того же О’Фролова, Виктора Iванiва из Новосибирска надо издавать, и поэзию, и прозу. У меня недавно вышла вторая книжка поэтических текстов «Сахар: сладкое стекло» – её выхода, как и выхода второго романа, я ждал без малого три года! А это, можно сказать, только начатки и крупицы – сколько у нас в рамках «ОЗ» и текстов, и музыки в стиле «дебилизма» и «радикального радикализма»!


Есть ли в литературном произведении некая грань, за которую писателю, желающему добиться успеха (например, успеха, выраженного в признании читателями), заходить не следует? Может быть, это какие-то особые темы, которые широкой публике могут быть неприятны и неудобны? (Если да, то приведите, пожалуйста, примеры.)
Или, возможно, существует какая-либо особая интонация, которая может вызвать у читателя отторжение и из-за которой весь потенциально вполне успешный текст может быть «самоуничтожен»?

Прежде всего, как я отчасти уже сказал, восприятию и публикации мешают сами язык и стиль некоторых текстов. Писать, наверное, сейчас можно о чём угодно, вопрос толькокак. Открываешь едва ли не любую книжку – такое ощущение, что всё это пишет один и тот же автор! И это нормальные писатели, не попса. Читать подчас увлекательно, и смысл вроде есть, но потеряно ещё одно основополагающее качество литературы – какая-то непонятная на стыке слов магия. Упомянутый автор «Ничего» в таких случаях восклицает: «Ды этъ и я могу так написать!..» – и в чём-то он прав: над Гоголем так не крикнешь, там тебя засасывает в омут, крутит, как в стиральной машинке, а после ещё, когда сольёт обратно в привычный мир, долго ещё в ушах, в душе звенит, и ты её как раз как бы чувствуешь…

Хотя и темы тоже есть, конечно, маргинальные. К примеру, моя повесть «Дью с Берковой». Две темы: маргинальный алкоголизм, основанный на «фонфыриках» (спиртовые «лечебные» настойки в пузырьках из аптеки) и некий разбор порноконтента, новоявленного имиджа-стандарта, который теперь захватывает всё вокруг… Кстати, в новом романе «Снюсть жрёт брют» я даю развёрнутый анализ этих и других социально-культурных явлений, но опять же, уже на стадии написания задаюсь вопросом: а кому это надо, кто такое напечатает? Но всё же чувствую, что хоть задача это неблагородная, описать, отрефлексировать такие вещи необходимо.

Если такие темы и интонации, по Вашему мнению, существуют, то держите ли Вы в уме эти вещи, когда пишете? И насколько это вообще во власти писателя – осознанно управлять такими вещами?

К сожалению, я уже стал эти вещи неплохо осознавать. Это мешает работать – но не более, чем назойливая муха или бумцующая у соседей музыка – на такое надо наплевать, прислушаться к собственной внутренней музыке, может, прибавить ей мощности… Хотя сосредоточиться, конечно, мешает!..

Самоцензура, если чуть вдуматься, отвратное дело. Александр Гордон говорит: да, я за цензуру государственную, тогда, по крайней мере, будут объявлены правила игры. В этом есть рациональное зерно, поскольку под бытующее ныне понятие «неформат» можно, как известно, подвести всё что угодно. Здесь не место говорить о дефинициях, чем отличается самоцензура от, скажем, определённой писательской ответственности, но в конечном счёте хочется всё же сохранить и приумножить внутреннюю свободу. Это и есть суть творчества.

Что приносит писателю (и, в частности, лично Вам) наибольшее удовлетворение:

- признание публики, выраженное в том, что Ваша книга издана и люди ее покупают, читают, говорят о ней?

- признание литературного сообщества (выраженное в одобрительных отзывах коллег и литературных критиков, а также в получении литературных премий и попадании в их шорт-листы)?

 

- или более всего Вас удовлетворяет метафизический и психологический факт самореализации – т.е. тот факт, что произведение написано и состоялось (благодаря чему Вы, например, получили ответы на вопросы, беспокоившие Вас в начале работы над текстом)? Достаточно ли для Вашего удовлетворения такого факта или Вы будете всеми силами стремиться донести свое произведение до публики, чтобы добиться первых двух пунктов?

Сам процесс письма предполагает и чтение. Другое дело, кто, как и когда читает. Многое прочитывается (или по-настоящему прочитывается) через годы, десятилетия и даже века. Но всё же писатели тоже люди, и для них как правило важен живой отклик живых людей, хоть какой-то. Тут есть подводные камни, но что поделаешь, всё равно вода камень точит. К тому же сам статус писателя – а если угодно, то и внутренне ощущение себя таковым – приходит через публикацию.

Меня лично всё же привлекает процесс влияния – влияние писателя в культуре – причём как процесс прогрессирующий.

Что Вы думаете о писателях, которые активно себя раскручивают – как лично, так и через друзей и знакомых? Должен ли писатель заниматься этим не совсем писательским трудом?

Писатель в нашей стране вынужден этим заниматься, подчас даже довольно крупный. Но «раскрутка», «пиар» – термины из шоу-бизнеса, бизнеса, заметьте. Любой бизнес выхолащивает творческое начало, важно не увлекаться. Отрадно, когда талантливый автор становится известным и получает какие-то доходы, и совсем другое дело – дутые, ходульные фигуры, в коих кроме сей пресловутой раскрутки ничего и нет! При этом понятно, что собственно писательским трудом, просто, скажем, писанием художественной прозы, сейчас практически нельзя не только существовать, но и прославиться – отсюда все смежные профессии и влезание в медиа. Только наверно один Пелевин стоит монолитом и памятником. Да что говорить, Достоевского в своё время Россия узнала лишь после «Дневника писателя», а не из-за романов! Это очень плохо, надо всё как-то менять.

Глеб Давыдов

журнал "Перемены", 23 августа 2011 г.

http://www.peremeny.ru/blog/8991

 
avatar

Александр СамойловИнтервью с Валерием Былинским для сайта fkniga.ru

Александр Самойлов 2011.05.31 06:08 0 0

 

Валерий Былинский родился в 1965 году в Днепропетровске. Живет в Москве и Санкт-Петербурге. До 26 лет занимался живописью (окончил художественное училище). Пытался писать прозу с 1-го класса школы, в 27 лет поступил в Москве в Литературный институт им Горького, который окончил в 1997 году. Первая публикация в 1995 году в журнале «Новый мир» (рассказ «Риф»), который номинировался на малого Букера. Позднее печатался в журналах «Октябрь», «Дружба народов», «Литературной газете». Роману «Июльское утро», напечатанному в журнале «Октябрь» в 1997 году была присуждена премия “Новое имя в литературе” в рамках российско-итальянского литературного конкурса “Москва-Пенне”. Работал редактором на ТВ, журналистом в газетах и журналах, пишет сценарии для кино. Роман «Адаптация» вошел в «длинный список» премии «Национальный бестселлер-2011».

 
avatar

РецензииВозвращение с холмов

Юрий Иванов 2011.04.22 17:33 6 0

 

           Игорь Терехов, "Возвращение с холмов". Издательский центр "Эль-Фа", Нальчик, 2008г. 

           Есть люди, к которым приходит старость, а мудрость где-то задерживается. А есть люди, которые, кажется, мудры независимо от возраста, практически, с младых ногтей. И если добавить к этому качеству системность мышления математика, душу поэта, цепкий взгляд художника, профессию журналиста и твёрдую руку бывшего военнослужащего Советской Армии, то подобная гремучая смесь может родить только, наверно, современного прозаика. И именно о таком я и поведу речь - о русском писателе из Нальчика Игоре Терехове.

Читать далее

 
avatar

Сергей БулгаковСамый экстремальный и самый энигматичный (рецензия на книгу А. Шепелёва "Maxximum Exxtremum")

Сергей Булгаков 2011.04.16 14:47 0 0

 

Мало того, что Алексей Шепелёв, по Захару Прилепину, «самый необычайный, самый непредсказуемый и самый недооценённый персонаж современной молодой литературы» или «самый радикальный», как теперь пишут о нем другие критики, на мой взгляд, это еще, пожалуй, и самый энигматичный русский автор. Потому что здесь мы имеем тот редчайший случай, когда личное знакомство с автором не снимает все вопросы, а наоборот таковых добавляет.

Первоначальную известность Алексей Шепелёв приобрел как поэт-авангардист, причастный деятельности Академии Зауми, когда в 90-е в провинциальном Тамбове еще жил ее основатель и президент Сергей Бирюков, эмигрировавший потом в Германию. В 22 года поэт взялся за крупную форму и написал свой первый «нашумевший в молодежной неформальской среде» (а в Тамбове уж точно!) роман «Echo», который в 2002-м вышел в финал литературной премии «Дебют», а через год был издан в питерском издательстве «Амфора». Номинант премии «Нонконформизм», автор множества стихов, критических статей и прозаических произведений, а теперь вот долгожданный – книга никак не могла выйти в конкретном издательстве три года! – «Maxximum еxxtremum». Но это только внешняя канва.

Даже биографические сведения противоречивы. Начнем с того, что именует он себя то «Алексей А. Шепелёв», то «Алексей О. Шепелёв». Оказывается, в концепции искусства дебилизма «ОЗ» (см. сайт объединения) «О дебильней, чем А» – не поспоришь, но и не догадаешься. В романах он иногда походя замечает, что А. Шепелёв – это псевдоним, а настоящая его фамилия – Морозов. Но это ладно. Далее, в разных источниках по-разному указана дата рождения – и это ладно. Озадачил меня и такой пример: некоторые в моем присутствии обращались к нему «Леонид», и он отвечал. Это ещё можно было счесть за специально подстроенную мистификацию, но однажды к нам в редакцию, где иногда бывал Шепелёв, писавший рецензии, заглянул солидный дядя и спросил: «Леонид Алексеевич не здесь?» и потом уточнил, кого он ищет… (я вообще-то до этого знала писателя как Алексея Александровича!). Пишется везде также, что родился в Сосновке, что в Тамбовской обл. Я была в этой глубинке в журналистской командировке – никто никакого Шепелёва там никто не знает!.. Да и вообще, таланты здесь, в тамбовской глубинке, рождались нечасто, а пробивались, да так, чтобы прославить название села, еще реже. Односельчане, гипотетические или реальные, наверное, сильно удивились (как и я, знавшая ходившие на филфаке и журфаке легенды о плохой успеваемости Шепелёва сотоварищи), когда в 25 лет он защитил кандидатскую диссертацию, причём по довольно сложной теме сравнения художественных миров Ф. Достоевского и В. Набокова. В своих интервью прозаик говорит, что никогда и нигде не работал (во многом этому посвящены и его сочинения), хотя годков-то ему – по любому из источников – уже за тридцать. Была оговорка, что был редактором и чуть не основателем крупной (тираж – 140 тысяч!) рекламно-информационной газеты в Подмосковье, причём называлась она ударной фразой из его повести «Дью с Берковой» – «Себе и сильно»! Я, как и многие, не поверила, что в стране победившего капитализма возможно такое безобразие, пока не увидела номер газеты воочию. Были слухи, что писатель преуспел, стал если не мажором, то «приличным человеком», но, когда я увидела его вновь, он был все тем же – бедным и неприкаянным, будто бы, простите за трюизм, воплощением нонконформизма и в жизни, и в текстах!Увеличить

Возможно, если бы не это пресловутое знакомство с автором и большинством героев романа, писать о нём с отстраненной позиции было бы гораздо легче. Почти все они, персонажи, такие же, как в книге, но в этом-то и проблема, ведь одно дело читать про такой «радикальный радикализм», «арт-дебилизм» и прочий «максимальный экстрим», а другое – видеть, как всё это воплощено в существовании, в страдании, быте и творчестве живых людей. Здесь произведения А. Шепелёва, романная трилогия (заключительная часть которой, видимо, будет называться «Снюсть жрёть брют») и некоторые его повести, примыкают к жанру автобиографической прозы, отчасти даже мемуаров или исповеди, короче, к области нон-фикшн. В условиях, когда литература теряет некую подлинность, ответственность, выстраданность, такая авторская позиция кажется мне очень уместной и сильной.

Недостатком такой прозы, ее идейного содержания, отчасти даже стиля, является, на мой вкус, лишь некая тотальная противоречивость (судя по самоописаниям, виной тому сама противоречивая, беспокойная натура автора), недостаточность гармонии, красоты и лёгкости, табличка с надписью «Выход» лишь слабо мерцает во тьме – но, тем не менее, хорошо, что она есть…

Конечно же, еще больше загадочного в текстах. Это, как уже сказано, нескучное, увлекательное даже чтение, хотя местами и трудное: как ни простится автор, интеллектуальность, «замысловатость», итертекстуальность сквозь эту простоту и драйв все же проглядывают. Язык необычный, хлёсткий, остроумный, какой-то по-настоящему русский (есть и ненормативная лексика, но остроумная, своеобразная уместная). Композиция сложная, главы идут не подряд, а как бы в шахматном порядке (что, однако, не сбивает с панталыка, поистине здесь верна фраза о том, что хорошую книгу, то есть сверхкачественный текст, можно читать с любой страницы).

Лав-стори, как в предисловии «для проформы» определяет свой роман автор, разворачивается но фоне, так сказать, суровых тамбовских реалий, в городе, где герой-автор провел свою юность и зрелость, среди ларьков с пивом, питейных подвальчиков – «рыгаловок», в интерьерах съемных халуп с картонными стенами и в окружении друзей – таких же, как и сам он, маргинально настроенных любителей горячительных напитков. Брутальность тесно переплетена с тончайшими лирическими переживаниями героев. Любовь, или просто некое чувство, которое протагонист романа, как кажется, поначалу сам себе придумал и навязал, с течением повествования действительно становится для него как бы навязчивой идеей, воплотить которую в жизнь не представляется возможным, несмотря на отчаянные, порой до безумия, попытки это сделать.

Искусно вплетены в сюжет смешнейшие сценки из быта друзей и соратников главного героя по группе «Общество Зрелища» – от подробнейшей кулинарной инструкции по изготовлению «филосфской еды» – особенного кушанья избранных, до описания пьяных приключений и вакханалий, особенно так называемых совместных «барахтаний» (дебильных, а то и деструктивных плясок), своеобразных духовных и артистических практик «ОЗ», когда настоящий, тонкий писательский юмор во многих местах повествования как бы «сглаживает» описания всем вполне понятных (и приятных), либо совсем непонятных (и отталкивающе неприятных!) сцен.

На мой вкус, кулинария и хореография, хотя бы и в кавычках, само по себе уже весьма неплохое – и редкое! – дополнение к алкоголическим, эротическим и философским пассажам. И все это очень органично, написано стремительно, с воодушевлением и азартом – есть что почитать и представителям молодежных субкультур, и ценителям изящной словесности постарше.

По сравнению с лесбийским экстрим-экшном романа «ECHO» многие читатели наверняка отметят некую «здоровую» сексуальную энергетику произведения, где все (или почти все) вполне традиционно. И тем не менее это отнюдь не есенинская формула «Первый раз я запел про любовь/Первый раз отрекаюсь скандалить», так воплотить запретную тему на великом и могучем дано не каждому. Скандального в «Maxximum exxtremum» по-прежнему много, но теперь автор (и герой) пытается докопаться до неких глубинных истин, кроющихся за обыденным желанием человека любить и быть любимым.

Елизавета Коежева

Сайт "Перемены", http://www.peremeny.ru/blog/7549

http://www.ozon.ru/context/detail/id/5650508/

P.S.: На Переменах – отрывки из романа «Maxximum exxtremum», вырезанные из опубликованной версии и раннее нигде никогда не публиковавшиеся, начало – здесь.

 
avatar

РецензииНочь в ноябре

Цепилова Оксана 2010.12.17 02:19 1 -1.29

 
Я проснулась посреди ночи от странного звука, который тянулся с улицы, наполняя собой комнату. Звук этот был очень низким, прерывающимся, будто дыханье огромной медной трубы. Я лежала и чувствовала, как он проникает сквозь одеяло и даже сквозь меня, щекотно вибрируя где-то глубоко в груди, словно хрип простуженных легких, словно маленький беззвучный будильник прозвенел из меня и я проснулась.

Стараясь не растревожить спящего рядом мужа, я спустила обе ноги с кровати, нащупывая ступнями прохладный пол, глядя заспанными, словно не желающими возвращаться с той стороны сна глазами в темноту комнаты и пытаясь уловить, что именно может издавать этот странный, завораживающий медный звук. Я поднялась, с удивлением ощущая ватные ноги, словно завязшие по колено в манной крупе, каждый шаг давался тяжело и тело не слушалось, но поддавалось этому звуку, отзываясь на каждый новый вздох его, каким-то едва уловимым притяжением. Мои руки были невесомы и парили отдельно от меня по разные стороны - ощупывая воздух я чувствовала раскрытыми ладонями его упругость и вязкость.Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытымой Иркутск

Цепилова Оксана 2010.11.19 08:01 2 0

 

Дух злой вести из каждой подворотни тянется. Каждому свой, но не каждый до срока его слышит. Это мой Иркутск.

Его лик кажется бесшабашным, нараспашку открытым, Иркутск потерял шапку и без шапки до самых морозов – голова выстыла – шальная. Глаза прозрачные, добрые, но лживые. Иркутск – интеллигентствующий нищеброд, трясущей деньгой когда есть, выстраивающийся дворцами, и скромно лежащий деревяшками старых усадеб, мол и так сойдет, без глаза, без реставрации – лишь бы до тепла дотянуть.

И так всегда и во всем. Парадоксально, как олицетворение русской национальной харизмы. Вот он проспавшийся, умытый - глаза отражают улицы, в облике наглаженность – а дух злой вести никуда не девается. Ходишь с оглядкой.

Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытыжизнь мертвого человека

Цепилова Оксана 2010.09.30 01:05 1 0

 
Это рассказ о мертвом человеке. Он мертв уже лет десять. При жизни он был почти так же не жив, как сейчас мертв. Более того, если задуматься, то покажется, что он и вовсе никогда не был жив.

Его звали Дядя Витя. Невозможно вспомнить о нем что-то конкретное. Но так нельзя. Потому что должно от человека хоть что-то оставаться в памяти, а от Дядя Вити почти ничего не осталось. Не вспоминается его лица, примет его походки не вспоминается, цвета волос никак не припомнить, и голоса его невозможно воспроизвести в голове – настолько он не оставил следа. Он просто был как два слова Дядя Витя, два таких буквосочетания, которые и обозначали его существование в природе. Но эти слова никогда не существовали сами по себе, что совсем уже печально, потому что они были приложением к Тете Наташе.

Тетя Наташа напротив помнится небольшой но алчной женщиной, ее острые глазки всегда горели огнем жадности и зависти, а визгливый голос с особым наслаждением плача перепиливал любимого Тети Наташиного мужа Дядю Витю вдоль и поперек.

Они любили друг друга, как бы это странно не выглядело, и прожили двадцать лет не расставаясь, пока не умер виновник данного рассказа. В то время, когда они были молоды, они даже родили двоих детей, сколотили приличный бизнес и построили большой дом на окраине города. Тетя Наташа командовала, а Дядя Витя строил. Но за все эти двадцать лет Дядя Витя не сделал ничего, что бы охарактеризовало его как мужчину или как человека. Ну да, дети. Ну да, бизнес, купля-продажа. Ну да, деньги. А все же, кто он был такой, этот дядя Витя?

На редких праздниках с друзьями он никогда не бывал в центре внимания, и нельзя с точностью сказать, хотел ли он вообще быть заметным среди людей? Визгливая и развязная Тетя Наташа всегда притягивала к себе взгляды, сводила подруг с ума своими сорочьими нарядами и разнузданным поведением мужей этих подруг. Ее всегда было слишком много, как если бы вместо нее было два человека, а не один. Таким образом она компенсировала невнимание к миру Дяди Вити. За двоих короче старалась.

Тут логично было бы предположить, что рассказ все же даст читателю пищу для размышлений, показав один самый примечательный случай из жизни Дяди Вити, который заставит взглянуть на него, как на человека, все же не зря прожившего жизнь. Нет, ничего такого мы не покажем, да и не можем показать в виду полной неосведомленности о таких случаях при жизни Дяди Вити.

Но вот о смерти этого человека рассказать можно. Дядя Витя умер внезапно и незаметно. Он заболел раком и болезнь его не была продолжительной. Многие люди болеют раком, этим уже никого не удивишь. Довольно парадоксальная болезнь, внутренняя такая червоточина, безумное размножение собственных клеток. Болезнь не заразная, благородная даже, и возможно, именно поэтому практически неизлечимая. Рак - показатель твоей жизнестойкости. Он как лакмусовая бумажка проявляет тех, кто готов еще жить и бороться, и успех в победе над ним именно в тебе самом заложен. Странная такая парадоксальная болезнь, повторюсь.

Дядя Витя не хотел бороться. Он не хотел говорить об этом своей строящей грандиозные планы по расширению челночного бизнеса Тете Наташе. Он предпочел обо всем умолчать. Вот единственное что и осталось от Дяди Вити – вопрос «Почему?»

Почему он не впустил в себя мир, не дал себе возможности прожить еще какое-то время, увидеть как будут жениться его сыновья, приносить ему внуков, а уж тем более, почему он не дал шанса изменить Тети Наташино отношение к нему?

Он жил с этим сколько смог, и терпел сколько мог, а через несколько месяцев после врачебного приговора просто упал посреди кухни и скорая увезла его туда, где через три дня он умер не приходя в сознание. Удивительно, как можно вот так, на одном листе написать чью-то целую жизнь.

На похоронах Дяди Вити говорили о том, что Тетя Наташа была очень счастливой женщиной, что она была за ним, как за каменной стеной. Тетя Наташа рыдала не стесняясь никого, ее терзал шок подлого предательства. За тридцать лет она так и не узнала с кем жила, поэтому была не готова к такой развязке. Еще на похоронах говорили о мужестве Дяди Вити, о том, что он не обрек Тетю Наташу на несколько лет болезненного и тяжелого ухода за ним, предпочтя не оглашать своего диагноза и умереть быстро. За это конечно Тетя Наташа была при всех ему благодарна.

Когда Дядю Витю стали спускать в гробу под землю, у Тети Наташи случился странный приступ - она вцепилась в край гробовой крышки с уверенностью, что это последний шанс не упустить Дядю Витю, не дать ему покинуть ее на веки вечные. Так она висела на краю гроба несколько томительных минут, пока приглашенные на похороны гости переминались озадаченно с ноги на ногу не решаясь вмешаться в процесс прощания с мужем.

Когда наконец безразличные к происходящему могильщики оторвали Тетю Наташу от гроба, она выглядела совершенно потерянной, зажимала уши, чтобы не слышать, как земля мягко стучит по деревянной лакированной крышке. Мало кто понимал тогда, что именно происходит с этой женщиной. Привыкнув жить на всю катушку за двоих, она в этот момент хоронила половину себя, как бы банально это не звучало.

Как ни странно, именно смерть и похороны – конец отношений двух людей смогли пролить хоть какой-то свет на эти самые отношения. Посторонним людям не дано понять, что именно связывает людей и держит вместе, можно сколько угодно рассуждать, распутывать клубки сплетней, но понять что-то о двоих можно только случайно, подглядев неконтролируемую мимолетную сцену, как эта.

Вот и все, что нужно было рассказать о мертвом человеке. Совершенно не важно, что там дальше было с Тетей Наташей, наверняка только хорошее. Хотелось, чтобы кто-то еще узнал, что жил такой человек – Дядя Витя. И пусть жизнь его не была интересной и не могла поведать нам ничего поучительного, а смерть не открыла никаких значительных тайн, но нельзя так, что бы от человека совсем-совсем ничего не оставалось.

(с) Оксана Цепилова
http://blogs.mail.ru/bk/darza/

 

I do blog this IDoBlog Community

Соообщество