Живая Литература

avatar

АктуальноеУзел Евсеева

Александр Киров 2010.09.02 21:21 0 0

 

О своём восприятии художественной словесности, писателя и читателя; о преподавании литературы и современном литературном процессе, о тесной связи литературы, философии, музыки и кинематографа нам поведал сегодня финалист литературной премии «Большая книга» 2009 и 2010 сезона Борис Евсеев.


- Борис Тимофеевич, назовите, пожалуйста, пятёрку Ваших любимых современных авторов (произведений – как удобнее).

- Габриэль Гарсия Маркес «За любовью - неизбежность смерти». Гюнтер Грасс «Собачьи годы». Леонид Бежин «Деревня Хэ». Владислав Отрошенко «Двор прадеда Гриши». Афанасий Мамедов «Хазарский ветер».
В самое последнее время меня привлекли рассказы Александра Кирова из книги «Митина ноша», рассказ Дмитрия Новикова «В сетях твоих», «Доброе утро, Германн!» Игоря Фролова. Трудно удержаться и не назвать Владимира Маканина с его превосходным рассказом «Ночь… запятая… ночь…», Алексея Варламова с повестью «Рождение» и рассказом «Партизан Марыч и Великая степь», Юрия Козлова, с романом «Колодец пророков», Марину Тарасову, с не опубликованной до сир пор повестью о фантастической птице нашей жизни, «Дурочку» Светланы Василенко…

- Каково главное значение художественной литературы? Видите ли Вы различие между этим значением в прошлом, настоящем, будущем?

- Значение художественной литературы на протяжении веков менялось.
От некоего саморазвлечения и наивной дидактики до прикладных политических «картинок» (помните, иезуитскую фразочку Геббельса: «Политика – это пластическое искусство Государства»). И далее через осознание стихии языка, как истинного творца литературы и привлечения всех его средств, к организации объектов новой «природной художественности». Что я имею в виду под словами «природная художественность»?
Это когда произведение художественной литературы становится таким же значимым объектом нашего бытия, как Бородинское поле, Муромские леса, Крымские степи или Енисей, в среднем и нижнем его течении.
Ещё к одному – не второстепенному, но «второму» значению художественной литературы, вполне можно приложить слова Конфуция: она должна «просвещать без устали, учить без пресыщения». Кроме того, художественная литература должна совместно с философией исподволь готовить человека к будущей жизни.
В том, что такая будущая жизнь существует, я нисколько не сомневаюсь, потому что имею об этом свои собственные сведения, добытые эмпирическим путём. Эти сведения - о бессмертии человеческой души.
Что Вы возьмете с собой в будущую жизнь? Ну, конечно же, не «политическую проституцию» лозунгов, не обещания завравшихся депутатов и проворовавшихся губернских начальников. А вот завораживающий неповторимым ритмическим мелодизмом рассказ Чехова «Святою ночью» может как некая реальность колыхаться над вами и в будущей жизни!
«Я стоял на берегу Голтвы и ждал с того берега парома…»
Это начало чеховского рассказа.
А вот конец: «Мы поплыли, беспокоя на пути лениво подымавшийся туман. Все молчали. Иероним машинально работал одной рукой. Он долго водил по нас своими кроткими тусклыми глазами, потом остановил свой взгляд на розовом чернобровом лице молоденькой купчихи… От её лица не отрывал он глаз в продолжение всего пути… Мне кажется, на лице женщины Иероним искал мягких и нежных черт своего усопшего друга».
Мягкие и нежные черты прожитой нами жизни уже никогда (при условиях правильного развития личности) не покинут нас…

- Борис Тимофеевич, расскажите, пожалуйста, о Вашем школьном учителе литературы.

- Моим первым и главным учителем литературы была моя мама, Анна Ивановна. Она преподавала литературу в старших классах средней школы. В те далёкие годы оставлять дома меня было не с кем, жили мы на глухой бандитской улице, где время от времени происходили разные неприятные происшествия: то свеженький труп у кого-то во дворе найдут закопанным, то ограбят сарай или обнесут фруктовый сад, то пропадет навсегда какой-нибудь человек… Поэтому с трёх лет мама брала меня с собой на уроки литературы, хотя это и запрещалось дирекцией. Постепенно в старших классах освоившись, я уже с пяти-шести лет начал принимать участие в разговорах о литературе. Иногда, меня просто ставили на табуретку, и я перечислял те произведения, которые начал читать сам, и который читала мне мама. Читал и наизусть. И всегда только прозу. Любимым моим чтением с табуретки были «Тамань» и «Кавказский пленник».
Все другие учителя литературы в моем сознании следа почти не оставили.

- Перед преподавателями - чем дальше, тем острее встаёт вопрос: насколько подробно нужно освещать на уроках современный литературный процесс. Каково Ваше мнение на этот счёт?

- Мне кажется, нужно освещать на уроках не современный литературный процесс (он сейчас разбился на мелкие острова и его трудно собрать воедино), а говорить об основных стилевых и жанровых потоках литературы (в частности, прозы), которые сейчас через нашу российскую действительность струятся. В этом нет особых сложностей, нужно только уяснить, что это за потоки. По-моему, это: а/ традиционный русский реализм; б/ мистико-метафорическая литература; в/ постмодернизм в разных сочетаниях с реализмом и неомодернизмом; г/ «иная» литература, т.е. литература, привнесенная в Россию со стороны; д/ новейший реализм, который можно назвать и гиперреализмом.
Именно таким «поточным» методом я стараюсь закрепить в умах своих студентов движение современной литературы на семинаре прозы, который веду в Институте журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ).

- Иногда, для того чтобы рассказать о современном авторе, приходится сокращать время разговора об одном из классиков прошлого. Каково Ваше видение этой проблемы? Кого из представителей прошлых эпох Вы поместили бы из поурочного анализа в обзор?

- Считается, что без прошлого нельзя понять настоящего. Это верно. Но еще верней другое парадоксальное утверждение: без настоящего нельзя понять прошлого. Как бы мы с Вами не выворачивались наизнанку, а все равно вынуждены смотреть на любого классика из дня сегодняшнего. И нужна определенная душевная работа, чтобы автор прошлого не был подвергнут нами псевдомодернистской реконструкции! А еще важней противоположное: только применяя весь инструментарий современности, можно как следует познать прошлое!
Если говорить о русской литературе, то здесь обязательны Фонвизин, Пушкин, Баратынский, Лермонтов (прежде всего его проза), Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов, Ремизов, Андрей Белый, Булгаков, Платонов, Ахматова, Мандельштам (и стихи, и проза), Добычин, Добычин, Добычин! И ещё - Астафьев.

- Отечественные и зарубежные режиссёры сегодня снимают довольно много экранизаций и переэкранизаций классики. Каков, по-вашему, секрет успеха на этом поприще?

- Больших успехов я как раз здесь не вижу. Буквалистский подход – абсолютно не работает. Кино – не проза. Здесь иные принципы, иные композиционные и монтажные сцепки, присутствует и сильное огрубление, и чрезмерная эксплуатация зрительного нерва, и т. д. Нужно снимать «по мотивам». Или, если снимать очень точно, то давать свою (иногда контрастирующую с автором текста) тональность. А уже потом переводить на кинематографический язык не сам текст, а «затекстовое» окружение: т.е. давать собственные сгустки картин, пейзажей, музыки и костюмов в их ритмической перекличке, которые, как чёрт из ступы вдруг вылетают из операторского объектива, соскакивают с операторской тележки! Примерно так, как это сделал режиссер Бортко в своём гениальном «Собачьем сердце».

- Расскажите, пожалуйста, о замысле фильма по Вашему роману «Евстигней». Когда российский зритель сможет увидеть премьеру картины?

- Роман еще не был окончен, а уже мы с Президентом Фонда «Русское исполнительское искусство» (этот Фонд очень горячо романом интересовался) стали оговаривать дальнейшую судьбу «Евстигнея». Стало ясно: работа по восстановлению имени Фомина, его подлинного значения в русской музыке и – шире - в русской культуре, только начинается. Поэтому решено было (и здесь уже подключился режиссер, которого я не называю только потому, что идет процесс, и я, как суеверный человек, боюсь этому процессу помешать) делать документальный фильм, а потом уже думать о художественной четырёхчастной ленте.
Сценарий для телевизионного фильма я уже написал. Режиссеру и заинтересованным лицам - он понравился. Однако, по их мнению, получился сценарий научно-популярного фильма, что сразу же вызвало резкое удорожание расчетной стоимости проекта. Сейчас с этим делом разбираемся: надо или упрощать сценарий, или искать дополнительные средства. Если наши «искания» окончатся благополучно, то к сентябрю 2011 года телевизионный фильм «Евстигней Фомин», возможно, появится на телеэкране.

- Вы второй раз подряд становитесь финалистом премии «Большая книга». Как Вам это удаётся? Насколько это важно для Вас?

- «Большая книга» - заботится о своих финалистах и лауреатах.
Дирекция этой премии в содружестве с Фондом «Пушкинская библиотека» и Федеральным агентством по печати и средствам массовой информации постоянно занимается организацией встреч в провинции, пресс-конференциями. Словом, пытается свести писателей с читателями не на бумаге, а лицом к лицу. Это важно. Только что я побывал (вместе с Людмилой Сараскиной и Ильей Бояшовым) в чудесном Ярославле и не менее чудесном городе Тутаеве, где представил читателям роман-версию «Евстигней».
Тут нужно заметить: в этом году выдвигаться на «Большую книгу» я не собирался. Мой отец говорил: «Снаряды в одну и ту же воронку никогда не падают». В 2009 году я уже был в финале «Большой книги» с книгой рассказов «Лавка нищих». Этой премии я тогда не получил, зато получил за «Лавку» не менее для меня дорогую премию «Венец». Дорога она потому, что присуждают и вручают её коллеги из Союза писателей Москвы. Быть в ряду таких прозаиков и поэтов, как Белла Ахмадуллина, Фазиль Искандер, Борис Васильев, Владимир Корнилов, Андрей Вознесенский, Григорий Бакланов – для меня большая честь.

- Как Вы относитесь к идее народничества применительно к литературе? Нужно ли современному писателю идти в народ?

- Русского писателя без «хождения в народ» - нет и быть не может!
Я не верю кабинетно-переделкинским писателям! И не верю писателям, черпающим опыт из интернета. Я верю только тем, кто побывал в самой гуще нашей тяжковатой и смутной российской жизни: причём, не только на высотах её, но и в глубоких подвалах.
Сам я отправился «в народ» еще в 1974 году. Два с половиной года мотался по стране, потому что после выдворения из Москвы меня запретили прописывать даже в родительском доме, живал на вокзалах, во время одной из зим в течение трех месяцев спал в пальто, шапке и ботинках в подмосковной времянке, сколоченной (без всяких утеплителей) из четырёхмиллиметровой фанеры. Зимы в 70-х были холодными, и, чтобы к утру не задубеть, я, бывало, ставил полстакана водки рядом с собой на стол. К утру водка в стакане замерзала…
Словом, в 70-е я побывал практически везде, кроме мест заключения. (Но и в КПЗ и в милицейском карцере, и в местах, которые тогда считались не лучшими, чем «зона» побывал тоже). При этом ничего противоправного я не совершал. Просто говорил и писал то, что тогда не полагалось.
80-е годы оказались для меня более спокойными: жил я в неближнем Подмосковье, в глуховатых местах и много писал «в стол». А вот в 90-х, на протяжении почти всего десятилетия, по 3-4 раза в год, я летал и ездил в командировки от «Литературной газеты» в страны СНГ. Кроме Туркмении и Эстонии – побывал во всех. В военных действиях принимать участия мне не довелось, но в местах, где они только что прошли или в местах к ним очень близким - побывал.

- А сегодня Вы часто ездите по стране? Какая встреча с читателями была для Вас самой памятной?

- В последние три года я регулярно отказывался от поездок за границу (а такие предложения были, последняя «непоездка» - по приглашению Гданьского университета в Польшу). Россия нынешняя, Россия новая – сейчас занимает меня сильнее всего! В несколько меньшей степени – страны СНГ, в особенности те, где есть проблемы с русским языком.
Большое впечатление на меня произвела поездка с «Литературным экспрессом» от Читы до Владивостока. Конечно, увидеть хотелось бы больше! Но и эта «экспресс»-неделя дала достаточную пищу для ума и сердца. (В одном из номеров журнала «Октябрь» за 2009 год, есть впечатления от той поездки некоторых её участников и мои тоже).
Сказанное выше - не значит, что я навсегда отказался от поездок за границу. Просто они носят для меня прикладной характер. Что-то перевели – съезжу. Нужна Италия, для уточнения деталей фильма о Фомине, – возможно, поеду. Что касается встреч с читателями, то они были настолько интересными, что все, наперечёт, стоят перед глазами: в Тобольске, в Тюмени, в Мурманске, в Воронеже, в Вышнем Волочке, в Североморске, в Мончегорске, в Муравленко, в Смоленске, в Сергиевом Посаде, в Тольятти, в далёком Ачинске и во многих других местах. Это примерно так, как бывало с произведениями, которые я когда-то играл на скрипке: ни одной из публично исполненных пьес или сонат, я до конца жизни забыть уже не смогу.

- Насколько важным началом в поэтике Ваших произведений является музыка?

- Соотношения музыки и прозы – сложнее, чем обычно о них думают. Музыка повлияла не столько на поэтику, сколько на ритмическую и композиционную составляющую моих произведений. А ещё по-особому организовала мой мозг. Кроме того, именно музыка дала ощущение жанра и формы произведения. В современной литературе – форма, чего греха таить, считается чем-то внешним, малонужным. А вот в музыке – форма первостепенная вещь. Есть даже такая научная дисциплина: «Анализ музыкальных форм». Каждый писатель – это всегда и аналитик. Так думал Лотман. Я тоже так думаю. И сам для себя давно ввёл некую внутреннюю дисциплину, под названием: «Анализ литературных форм».
Ну и, наконец: «Всякая душа – есть ритмический узел». Это сказал Стефан Малларме. Я бы сюда добавил: «Всякое произведение прозы – это ритмико-словесно-мелодический узел». Если удается что-то из этого узла, из этого сгустка перенести на бумагу, получается самодостаточное, звучащее, пронизывающее насквозь не внешней, а внутренней мыслью и впечатляющее без всяких актерских штучек-дрючек, произведение.

- Вкладываете ли Вы в свои произведения определённые философские идеи сознательно или философия произрастает из «зерна образа» сама собой?

- Любовь к мудрости – присутствует в слове изначально. Более того, по выражению Семена Франка: «В России наиболее глубокие и значительные мысли и идеи были высказаны не в научных работах, а в литературной форме».
Проза – новая философия новой России!
И поэтому, мне вовсе незачем искусственно взбадривать себя: «А добавь-ка экзистенциализму, Борёк!» Наш, русский экзистенциализм, уже давно завелся и гложет меня, вот уже более 30 лет.

- По Вашим наблюдениям, как писатели старшего поколения относятся к успехам «молодой поросли»? Присутствует ли элемент соревнования поколений в литературном процессе?

- Добрые отношения в нашей литературе, конечно, были, есть и будут. Правда, судя по воспоминаниям, в 19 веке их было больше.
Сейчас, к сожалению, - иногда явно, а чаще скрытно - преобладают два вида отношений между поколениями.
Первый – обычная «дедовщина». Это когда «литературные деды» «мочат» молодых, как только могут, пока те не поймут, кто в литературе главный. В последние лет 15 ощутим и противоположный вид отношений: молодые «съедают» всех стариков, без разбора.
Есть и второй вид – его бы я назвал ложным наставничеством.
Некоторые писатели старшего поколения выстраивают вокруг себя защитный частокол из более молодых коллег. Иногда это даже не частокол, а своего рода литературные подпорки. Уже кое-кто из «подпираемых» говорить и жестикулировать не может, а не то, чтобы писать! А вокруг них всё стоит мушиный гуд: «как хорошо, как хорошо, как хорошо».
Что до соревнований, то мне очень и очень хочется навсегда исключить спортивные и псевдосоциалистические термины из сегодняшнего писательского обихода! Не соревнование, - а со-трудничество, а со-переживание уходящей действительности – вот что нужно в отношениях старших и младших писателей.

- Есть ли у русской литературы завтрашний день или только послезавтрашний?

- Есть и завтрашний день, есть и сегодняшний. Их только надо разглядеть.
Очень часто в нашей стране настоящая литература доходила до читателя десятилетия спустя. Так было с Леонидом Добычиным, Андреем Платоновым, Михаилом Булгаковым. Было так и в других видах отечественного искусства. И не только в коммунистические времена, как это сейчас с новым партийным жаром пытаются доказать нам некоторые поверхностные публицисты!
И самый разительный пример здесь – всё тот же Евстигней Фомин, великий композитор, чьи произведения почти 150 лет пребывали в немоте и сиротстве, погребенные под завалами нашего профессионального пренебрежения, нашей «лени и нелюбопытства»!

Фото Феодоры Романовны Евсеевой






     

    I do blog this IDoBlog Community

    Соообщество

    Новички

    avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
     

    Вход на сайт