Живая Литература

avatar

ЖЛ-дайджестКирилл Анкудинов. Бег горностая.

Игорь Касько 2012.04.14 17:17 7 0

 

В пространстве современной поэзии нескончаемо длится потешный бой между Простотой и Сложностью.

Я и сам поучаствовал в нём, но теперь он стал меня раздражать.

Почему-то принято по умолчанию считать, что Простота неотделима от кондовости. Что Простота — это кондовость. Пускай даже красивая, грамотная, благородная, лаконичная — но кондовость (а чаще всего кондовость уродливая, безграмотная, косноязычная, примитивная — кондовая кондовость).

Пользуясь этим удобным обстоятельством, Сложность отводит глаза от себя; в её сторону не глядят — и не замечают, что сама-то Сложность ныне тоже какая-то сомнительная — то ли шарлатанская, то ли по-епиходовски нелепая.

Между тем Сложность и Простота в хороших стихах — вовсе не взаимопротиворечат.

Стихотворение может быть каким угодно сложным, закрученным, навороченным, изысканным, тончайшим, ультрасовременным — важно, чтобы в своей основе оно было нормальным. То есть простым — первой, изначальной простотой.

Сложность в форме, простота в корне — вот оптимальное для меня сочетание.

Именно поэтому я так люблю стихи Алексея Корецкого.

Алексей Корецкий — на мой взгляд — входит в тройку лучших поэтов моего поколения («поколения сорокалетних»).

Между тем для «актуальной поэзии» (и для критики о поэзии) его почти нет.

При том, что он — в определённой мере — ставил на крыло всю нынешнюю «актуальную поэзию» (и критику о поэзии тоже).

Судите сами. Я открываю оглавление третьего номера альманаха «Окрестности», составлявшегося Корецким и его друзьями (этот номер вышел в 1999 году). Дмитрий Воденников, Данила Давыдов, Ольга Зондберг, Евгения Воробьёва, Станислав Львовский, Григорий Дашевский, Дарья Суховей, Татьяна Милова, Наталья Черных, Юлий Гуголев, Илья Кукулин, Яна Токарева. А в следующем, четвёртом номере «Окрестностей» (2000 год) к ним прибавляются Мария Степанова, Николай Байтов, Лев Усыскин, Санджар Янышев, Фаина Гримберг, Андрей Поляков, Олег Дарк...

Это я ещё многие имена не назвал.

И никто сейчас Корецкого даже не упоминает — за исключением благородной Натальи Черных и сверхактивного Данилы Давыдова.

Вопиющая несправедливость и неблагодарность!

Конечно, этот поэт — «тихий лирик» и принципиально не раскручивает себя (до меня доходят слухи, что он намеренно порвал с «литературным цехом»; не знаю, так ли это). Ну и что?

Как дать читателю представление о личности и о поэзии Алексея Корецкого?

Указываю три ориентира: аристократизм, хиппизм и «тихая лирика» — маргинально-советская (точнее, внесоветская) — Георгий Оболдуев, Виктор Соснора.

Начну с аристократизма: Алексей Корецкий — московский аристократ.

(Нет, это — не то, о чём подумал читатель: пресловутые «ма-а-асквичи» с их бессердечным самодовольством — преимущественно отпрыски «понаехавших» в третьем или в четвёртом поколении).

Алёша Корецкий же — из древнего шляхетского рода, переселившегося в Москву очень давно; он — прямой потомок (если я не ошибаюсь, правнук) малоизвестного поэта начала ХХ века Николая Владимировича Корецкого (об этом поэте бегло упоминают Блок и Розанов). У Алёши Корецкого на полке — настоящая кружка, которую раздавали москвичам на Ходынском поле в 1896 году (фамильная). Сокровище поценнее бриллиантов (бриллианты сейчас сплошь и рядом фальшивы, но честная глина ходынских кружек — недоступна для подделок).

Хиппизм? Да, и он тоже. Корецкий прошёл через «систему», впервые опубликовался в журнале «Хиппилэнд» (помнит ли кто этот журнал?); я познакомился с Корецким в знаменитом хиппийском «Лавстрите», доживавшем последний сезон (1994–1995 годы).

(Нет, я — не хиппи; просто тогда, в середине девяностых, я старался посетить все литературные тусовки Москвы.)

Хиппизм — опыт, важный для моего поколения. Слабых он погубил, сильных закалил, аристократов снабдил впечатлениями.

Ну и литературные влияния. В первую очередь — Соснора. Но не ранний (древнерусско-авангардный) и не поздний (закрученно-громыхающий, жестяной), а — «средний». Был у Сосноры период, когда он писал тишайшие стихи (вроде «Овечьей баллады», «Не гаси, не гаси наш треног...» или «Ты уходишь, как уходят в небо звёзды...»).

Неотразимо-сентябрьская буро-золотистая сухо-усталая травянистость ранних стихов Корецкого — от него, от Сосноры.

Припомнишь и свет, и урон
в каком-то давнишнем знакомстве,
где церкви, пугая ворон,
дробят тишину в пустозвонстве,
да листья — летят под уклон
в осеннем своём вероломстве,
с каких ни посмотришь сторон.
(«В предвиденье зимних застав...»)

Впрочем, и «плотность стихового ряда» других ранних стихов Корецкого — тоже от Сосноры (а не от Пастернака, как может показаться; Пастернака Корецкий не любит, он любит Мандельштама, Оболдуева и Соснору).

Плавная, где и куда
в тёмном своём переходе,
славная эта вода,
словно — срывая поводья
полуистлевшего льда,
злостью шального отродья
овладевает, когда
полем ведёт половодье.
(«Притчи зимней реки»)

«Плотность стихового ряда», накладывающаяся на пейзажную тему, в русской поэзии — далеко не новость; когда она сопрягается с социальным анализом (не с политагитацией!) — вот это новость (ну, всё же не вполне новость — достаточно вспомнить того же Оболдуева,— но кто ж читал Оболдуева?).

Алексей Корецкий — поэт социальный. Но не «агитатор, горлан, главарь», а историософ и социософ. Тихий социальный лирик.

Так ли уж он тих?

Вот ещё одно раннее стихотворение Корецкого, некогда потрясшее меня (теперь я вижу, что оно сыровато, что в нём есть и неточно употреблённые слова, и наивности, и непереваренный хиппийский сычуг, и демонстративно-отроческий романтический антиклерикализм; но всё равно это стихотворение до сих пор продолжает меня изумлять).

Есть ручной инородец и те, кто его обманули.
Есть дарёный народец, и есть одарённые пули.

Есть плачевная радость растратить пещерную силу —
петь баллады увечному стаду, извечному илу.

Ведь стеклянный колпак лаборанта — сродни шутовскому;
ведь вакантное место ваганта меняют на кому.

Впредь сменяются лишь имена, но пронзают, как вертел,
игры в карты на местности сна с применением смерти.

Эти игры — играют в людей, ставки делают ставки.
Эти циркули очередей циркулируют в лавки.

Золочёные главки церквей смотрят в рот — родовому отродью,
где гиперболы Брейгеля лоснятся кровью и плотью;

где мешает стоять на ногах постоянная планка,—
до последнего бьётся в висках окаянная Янка.
(«Есть ручной инородец...»)

То, на что добросовестному политологу потребовалось бы двести страниц, уложено в две строки: «Эти игры играют в людей, ставки делают ставки. Эти циркули очередей циркулируют в лавки» — самовзводящийся, самовоспроизводящийся, самопорождающийся кризис как коллективная эрик-бёрновская игра. И так всё это подано: с водоворотным драйвом, с лихими внутренними рифмами, с умопомрачительными омонимами и паронимами, с тонкими интонационными соответствиями — и с едва ли не физическим ощущением ужаса...

Ведь может быть и такая поэтическая сложность — информативно нагруженная, точнейшая во всём, трагическая, ответственная, взрослая. Не шарлатанская (как у Аркадия Драгомощенко или как у Алексея Цветкова-старшего). И не гелертерская, схоластически-начётническая (как у Александра Скидана).

Поздняя поэзия Алексея Корецкого — суше, подбористее ранней, спокойнее (на внешнем плане). Но она столь же социально точна.

Как за ширмой прищуренных век,
Марракотовой бездной
над погасшей страной полыхает неведомый век —
не серебряный и не железный.
(«Как за ширмой прищуренных век...»)

А вот — убийственный вердикт пресловутому «постмодернизму»...

ни малейших напрягов
ни малейших разборок

ни малейшего флага
ни малейшего в гору

ни малейшего крика
ни малейшего в ногу

ни малейшего лика
ни малейшего бога

(«ни малейших напрягов...»)

 

Алексей Корецкий — консерватор (как оно д?л­жно быть аристократу). Не коммунист, не националист, не расист, не монархист, не клерикал, не евразиец — а именно консерватор в стиле Черчилля или Константина Леонтьева.

Алексей Корецкий не выносит «всеразъедающую щёлочь — демократическую сволочь»; но и в отношении «простого народа» не питает разночинских иллюзий. Это не значит, что он склонен ненавидеть, презирать или клеймить «простой народ» — нет; он всего лишь не питает иллюзий в отношении народа. И говорит об этом легко и изя­щ­но, никого не обижая,— через аллегорию и с очаровательно-хрустальной «карамзинской» иронией.

Как ни вталдычится в народе
любовь к природе —
она останется навроде
любви к свободе:

они прекрасны на словах
и ушки нежат...
На практике ж полнейший швах:
инструментует этот крах
зубовный скрежет —
флиртуют слепни в воздусях,
да травы режут
стопы доверчивых нерях.
(«Как ни вталдычится в народе...»)

В самом деле: интеллигентское умиление перед «простым народом» — всё равно что руссоистское умиление перед природой (или либертарианское умиление перед свободой). Народ, свобода, природа — ведь это стихии, да и опасные притом. Умиляться народу — всё равно что умиляться шаровой молнии или амурскому тигру, спешить к ним с поцелуями. Впрочем, клеймить народ — всё равно что бить палкой шаровую молнию или амурского тигра; так ещё хуже.

Алексей Корецкий и к самоё человеческой природе относится без иллюзий («Человек по природе — отнюдь не бобр, человек по природе — ничуть не бобр, человек по природе — подл...»; «Человек по природе — лох. Человек по природе — плох»). Ключевое слово тут — «по природе». Всё, что «по природе»,— сомнительно, если не отвратно. Хорошо то, что сверх природы, выше природы.

Если это — мизантропия, то пускай такой мизантропии будет побольше. «По плодам их — узнаете их». Много человеколюбцев, рядом с которыми жить невыносимо, душно, тошно; хочется убежать на край света от их «человеколюбия». Алексей Корецкий — (как бы) мизантроп, но и от него самого, и от его стихов — тепло.

И природу он любит — бесконечно (видя в ней именно природу, а не абстрактно-руссоистский объект поклонения): коллекционирует богомолов, обожает собак, черепах, аквариумных рыбок, боготворит котов и кошек.

Грустной песенкой вибрирует колонка,
льётся из окошка пыльный свет.
Только что погибшего котёнка
я пишу портрет.

Ручкой шариковой на тетради в клетку,
синей линией — а был он бел,
и хотя бы тёмную какую метку
он имел бы — нет ведь, не имел.
(«Сашенька»)

К слову, девять из десяти поэтов выдали бы: не «я пишу портрет», а «ти?-та-т?-та я пишу портрет» («на тетради я пишу портрет», «очень долго я пишу портрет»...) — по инерции размера.

Алексей Корецкий — поэт с индивидуальным звучанием, с тем, что принято называть «авторской просодией» (редкий случай в современной поэзии).

Но ведь просодия — это не только «звуки», не только «фонетическая инструментовка», не только аллитерации и ассонансы, паронимы и парономазии.

Просодия — это ещё и ритм — вкупе с размерами, интонациями и т. д.

Вот, к примеру, в первой строфе «Сашеньки» — чистый (но разностопный) хорей: первая строка — пятистопный хорей, вторая и третья строки — четырёхстопный, четвёртая строка — крутая воздушная яма двустопного хорея. А во второй строфе хореическая канва задрожала, растянулась в дольник — словно губы человека, сдерживающего слёзы.

Современная русская поэзия переживает кризис ритмики. С одной стороны, интернационально-глобалистский верлибр русскому стиху — почти не нужен (за редчайшими исключениями). С другой стороны, «квадратики-коробочки» ямбов-хореев-дактилей — устали, больше не могут выдерживать лирическую нагрузку. С третьей же стороны, «разрыхление силлабо-тоники» — чаще всего — приводит к «просодическому целлюлиту», к стиховым вялостям и проседаниям. Куда ни кинь — всюду проблемы.

Выход из кризиса — в умелом применении разностопности и вариаций в междуударных интервалах-иктах (то есть в использовании дольников и тактовиков). В сочетании с соответствующими строфическими, интонационными и синтаксическими решениями (сверхдлинными предложениями, анжамбеманами и т. д.) всё это может стать сверхмощным версификационным инструментарием.

Алексей Корецкий — виртуоз такого инструментария; его стихи — не «тупо-квадратные», не «рыхлые» и не «бесформенные»; они — рельефные; эти стихи играют мускулатурой.

Совпадая с одними,
но с другими совпав не вполне,
это странное имя
что-то мне обещало вдвойне,
что-то явно сулило,
подводило к чему-то,— и вот
умолчанием говорило:
не подведёт.

Надвигается осень,
крупным планом на десять недель,
к ритмизованной прозе
провоцируя. Медленный хмель
тянет усики к тучке-толстушке...
До чего бессюжетно-длинна,
достигая какой-нибудь Кушки,—
тишина.
(«Совпадая с одними...»)

Я ловлю себя на том, что испытываю почти физическое удовольствие от этой твёрдой и гибкой ритмики — словно от езды по высокой изгибающейся насыпи на стремительной электричке. А здесь ещё и образные находки: «медленный хмель», который «тянет усики к тучке-толстушке», безразмерная тишина, «достигающая какой-нибудь Кушки»...

Привыкнув делить всех поэтов на «колористов» и «графиков», я недавно понял, что эта моя типология недостаточна. Алексей Корецкий — не «колорист», не «поэт красок» (может быть, единственная недостаточность его поздней поэзии — бескрасочность); но он — и не «график», не «поэт линий» (как, например, Юрий Кузнецов).

Алексей Корецкий — это поэт-скульптор. Добавлю: скульптор-абстракционист. Он — поэт рельефов и контррельефов, фактур и ритмов, состояний и концепций, впечатанных-впечатлённых в единой строке. Стихи Корецкого могут показаться чересчур абстрагированными, слишком интеллектуальными (если понимать интеллектуальность не как модничанье, а как тягу к «чистому умозрению»; как интеллектуальность Канта и Гегеля, а не как (псевдо)интеллектуальность Бегбедера и Тарантино). Корецкого выручают огромный словарный арсенал и умелая цепкость мысли.

Восхожденье рассвета
совершенно чужого неба.
Был разорван на Да и Нет,
а теперь — один.
И не вымолить вето,
так мгновенно разгадан ребус.
Где стекается столько Лет —
не бывает глубин.

Глубина никогда
не одно и то же, что — бездна;
и слова «измерить» и «верить»
рифмовались не зря.
Но такая вода
возвращает любому трезвость,
как бесценный опыт империй —
обращает рабов в князья.
(«Стихи о смерти»)

Кстати сказать, такими стихами Корецкого я восторгаюсь — но они не относятся к числу самых моих любимых. В этих стихах Корецкий — чересчур интеллектуал (в ущерб себе-лирику).

Ведь он — в первую очередь лирик...

Ну и что же, что не спится?!
Не грусти, не свиристи.
Это время мокрой птицей
умещается в горсти.

Не разнять чужие розни
беспробудных голосов
потому, что слишком поздний
век на чашечке весов.

Так сворачивай скорее ж:
хватит лесенки плести,
если всё, что ты имеешь,
никому не унести;
если всё, что ты жалеешь,
умещается в горсти.
(«Ну и что же, что не спится?!»)

Стихотворение это, между прочим, «с историей», да ещё и с «исторической историей» (прошу извинения за тавтологию). Оно было написано в начале октября 1993 года, во время штурма «Останкино». Алексей живёт недалеко от «Останкино» (в районе Преображенской площади). Он видел в окно, как летали разноцветные трассёры боевых очередей (по его словам, «это было похоже на новогодний фейерверк»); вдруг ему стало невероятно грустно — и написался стишок.

Но даже если бы я не знал об этом...

Я часто думал о том, что этот стишок... не скажу «шедевр» (на меня все зашикают), выражусь мягче — лирический эталон. Такой же, как «В горнице моей светло...» Николая Рубцова или «Полюбил бы я зиму...» Иннокентия Анненского.

Напоследок вспомню ещё одно раннее стихотворение Корецкого — не только самое моё любимое, но ещё и знаковое (я бы даже сказал, тотемное). Кстати, автор его исправлял — и, на мой взгляд, портил исправлениями. Я приведу это стихотворение в первоначальном, неисправленном варианте...

Захваченный стайкой несладких снов,
Бежал горностайка по складкам снегов,
как будто ища кого-то,
чью хлёсткую власть на себе ощутив,
хотел он упасть, навсегда забыв,
что тенью неслась охота.

Болотные кочки низки и мертвы.
Здесь хочешь не хочешь — будь ниже травы
и тише — даже чем падаль...
Всего лишь зверушка, но вдруг — поймёт:
ловушка не в том, и Охотник — не тот,—
и — скажет... А только — надо ль?!

Мы с ясностью знали на вечность вперёд,
что пуля едва ли с пути повернёт:
Земля не кругла — полога...
но нервы — не невод, а верный аркан,
и Крест — не чета телеграфным столбам,—
отвесная ввысь дорога.

А дробь на излёте провалится в снег —
и к новой заботе зелёный побег
взовьётся в весеннем бегстве...
Пусть к Чёрной Субботе не ждёт и меня
хоть что-нибудь, вроде воскресного дня —
трамплина из смерти — в детство.

Почти без утайки застыв под кустом,
грусти, горностайка, о самом простом,
дыши — никудышней волей!..
А жизнь — на ущербе: скулу свело.
А чёрствое небо — белым-бело —
и снег завершает поле.
(«Охота на горностая»)

Говорят, что аллегория отличается от символа тем, что в аллегории на одно означающее приходится одно и только одно означаемое, а в символе — означаемых может быть бесконечно много. В этом стихотворении — пронзительное означающее и неисчерпаемый потенциал возможных означаемых. «Горностайка» — это кто? Человек? А «Охотник» — кто? Рок? Бог? Что же такое — «охота на горностая»? И что значит это: «пусть к Чёрной Субботе не ждёт и меня хоть что-нибудь, вроде воскресного дня — трамплина из смерти — в детство»? Неприятие посмертной реинкарнации («трамплина в детство»)? А «хоть что-нибудь»?.. Неприятие хоть чего-нибудь вроде воскрешения? Пожелание «пусть» — в модальности ли неприятия? К чему здесь частица «и»? «Не ждёт и меня»: других (горностайку?) воскрешение не ждёт, так пускай оно не ждёт «и меня». Но одно дело, если оно даровано,— тогда отказ от воскрешения носит характер сознательного этически-экзистенциального выбора («не желаю воскресать ценой чужих невоскрешений!»). Совсем другое дело, если не даровано («не знаю, воскреснет ли другой (горностайка?); может, и я не воскресну, ну, пускай...»).

Вот какая бездна смыслов встаёт из трёх строчек Корецкого.

И она естественна: ведь каждый смертный переживал в уме то, о чём сказано в гениальном двустишии Евгения Харитонова:

Слава Богу, Бога нет.
Слава Богу, есть опять.

Современной поэзии недостаёт метафизического измерения. Пускай даже в каждой строфе этой поэзии по ангелу; ангелы налицо, а живого, изменчивого, колеблющегося сквозняка метафизики — нет. Но где отсутствует метафизика — там «ни малейшего лика ни малейшего бога».

Алексей Корецкий — исключение. Он — поэт метафизичный в каждом своём слове, в каждой своей букве.

И потому его поэзия — не искусственная, а естественная, жизненная и непредсказуемая.

Она — не волочение тяжёлого шкафа и не проезд автомобиля.

Она — лёгкий бег горностая.

Ссылка: http://magazines.russ.ru/din/2012/1/a42.html

 






     

    • 0 avatar Юрий Иванов 2012.04.16 16:55
      Какие имена приводит Анкудинов, какие имена!!! А такие, что никто их не знает, кроме таких вот искателей гениев, как автор статьи. Алексей Корецкий? Фамилия хорошая. Хороши ли стихи? Да ничем не лучше стихов всех остальных стихотворцев современности, увы. Нравится это кому-то или не нравится, но на тех же Стихи.ру таких поэтов - вагон и маленькая тележка. Только поищи, а не гляди со спесью на это "прибежище графоманов". Корецкий - "поэт метафизичный в каждом своём слове, в каждой своей букве"? Литературе от этого ни холодно, ни жарко. Как справедливо сказал поэт Иван Шепета: "Всеволод Емелин - единственный, кто останется от современной поэзии". "Лёгкий бег горностая"! Скажет же...История с Алексеем Корецким напоминает анекдот про неуловимого Джо. Не в обиду никому будь сказано. Критик высказался - молодец! Не стал таить свою любовь к стихам А.Корецкого. Но как тут не вспомнить известные строки: "Любите Машу, и косы ейные, Это всё ваши дела семейные".
      Ответить
      • 0 avatar Наталья 2012.04.17 01:45
        Хотелось бы, чтобы и Шепета остался..:

        Нас всё меньше и меньше, и – шаг до беды,
        время наши повсюду стирает следы,
        как в китайском Харбине,
        где даже не мстят, –
        камнем с русских могил тротуары мостят.

        Остров Русский – ау! – бастионы пусты,
        не разводят старшины бойцов на посты,
        лишь, забывшись, в туман,
        как имперский сапог,
        лижет море Японское – Владивосток!

        Под «Прощанье славянки» ушёл гарнизон,
        зарастает полынью у штаба газон,
        и в казармах разбитых ночуют бомжи,
        видя спьяну имперские сны-миражи.

        Ответить
      • 0 avatar Игорь Касько 2012.04.17 05:45
        Юрий, боюсь Вас разочаровать, но, кроме автора, я тоже знаком с творчеством многих из них, а о некоторых просто слышал от друзей-знакомых :о))
        А Вы читали много стихов Корецкого? Для того, чтобы сравнивать с кем-то, нужно прочитать не один стих и, даже, не один сборник. В том, что Анкудинов так и сделал, я полностью уверен :о)) Поэтому, он имеет право высказаться на страницах уважаемого литературного журнала, который доверил ему авторскую рубрику. Мне кажется, Вы не правы...
        С уважением, ИС
        Ответить
        • 0 avatar Юрий Иванов 2012.04.17 09:13
          Не хочу и Вас разочаровывать, Игорь, но я тоже слышал многие из этих имён, а кое-кого и читал.И должен заметить, что, как авторы, они ничем не лучше или хуже, чем "тридцатилетние", "двадцатилетние", "пятидесятилетние", "шестидесятилетние" и др. "...летние" (хотя, кажется, других уже и не осталось? ). Все они - поэты кризисного состояния поэзии. Впрочем, это я затрагивал в статье "Без скандала" в ЛР (о состоянии формы в современной поэзии, а не об уважаемых поэтах, перечисленных Анкудиновым ).
          Анкудинов - уважаемый критик, а "День и ночь" - почтенное издание, и дай бог рубрике Анкудинова жить и дальше. Но что он говорит про Корецкого? Что поэт ему нравится (но это простая вкусовщина критика, и хорошо, что у самого-то Корецкого есть свой поэтический вкус ). Я и упомянул про Машу и косы "ейные". Попытка же критика показать формальные , новаторские изыски поэта меня лично смутили. Дольник, тактовик - это же "новаторство" столетней давности. И Корецкий ничем не выделяется из когорты "сорокалетних", все они, повторюсь, дети кризиса, выражающегося, помимо прочего, всё ещё не найденным путём дальнейшего развития русской поэзии, что подтверждает и Анкудинов.
          Игорь, должен сказать, что мне нравится Ваш такт и Ваше умение указать контрагенту на слабые места его суждений.
          Со взаимным уважением - всегда Ваш.
          Ответить
          • 0 avatar Игорь Касько 2012.04.17 09:48
            Кирилл Анкудинов, возможно, и перебарщивает в своём постоянном намеренном выстраивании ранжиров (вернее, в обозначении и выделении из литпроцесса своих "сорокалетних" сверстников). Хотя, как попытка самоидентификации себя и своего поколения - имеет право быть :о))
            Всех вышеперечисленных поэтов он чётко ставит и определяет - "актуальная поэзия". В любви он признаётся только по отношению к творчеству Корецкого. И тут всё чётко и ясно: "... входит в тройку лучших поэтов моего поколения..." С доказательной базой (выражаясь прокурорским языком) у него всё в порядке, там не только дольник и тактовик: плотность стихового ряда сопрягается с социальным анализом, самовзводящийся, самовоспроизводящийся, самопорождающийся кризис как коллективная эрик-бёрновская игра с водоворотным драйвом, с лихими внутренними рифмами, с умопомрачительными омонимами и паронимами, с тонкими интонационными соответствиями — и с едва ли не физическим ощущением ужаса... такая поэтическая сложность — информативно нагруженная, точнейшая во всём, трагическая, ответственная, взрослая...поэт с индивидуальным звучанием, с тем, что принято называть «авторской просодией»...его стихи — не «тупо-квадратные», не «рыхлые» и не «бесформенные»; они — рельефные; эти стихи играют мускулатурой... и т.д и т.п.
            Рад, что у нас получается дискуссия, Юрий :о))
            С уважением, ИС
            Ответить
            • 0 avatar Юрий Иванов 2012.04.17 15:59
              Попытка Анкудинова выстроить своё поэтическое поколение по ранжиру вполне понятно и простительно для критика, надо же как-то структурировать литпроцесс, хотя бы для себя. То, что он упор делает на Корецком, это его право. Но доказать особость Корецкого, мне кажется, у него не особенно получилось. Впрочем, попытка подобного доказательства - это его право. Нравился мне бы так какой-нибудь поэт, я бы тоже нашёл массу положительных особенностей его творчества.
              Думаю, Игорь, дискуссия наша на этом и закончилась, да? Т.к. дискутировать особенно не о чем.
              С уважением - всегда Ваш.
              Ответить
    I do blog this IDoBlog Community

    Соообщество

    Новички

    avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
     

    Вход на сайт