Живая Литература

avatar

ЖЛ-дайджестМарк Липовецкий: "Реализм в русской литературе - это фантом"

Живая литература 2010.09.30 15:52 0 0

 

Марк ЛИПОВЕЦКИЙ – филолог, литературный критик, доктор филологических наук, преподавал в Екатеринбурге, потом в США, ныне он профессор университета Колорадо. Он автор многочисленных статей и книг, посвященных современной литературе, им написаны несколько учебных пособий по истории русской литературы XX века. Липовецкий стал одним из первых исследователей феномена русского постмодернизма, выпустив в 1991 году книгу “Русский постмодернизм”. Именно это явление стало главным предметом нашего сегодняшнего разговора.


– Марк, у нас довольно часто пишут и говорят об активном вторжении постмодернизма в жизнь: политики и государственные деятели могут высказывать кардинально противоположные суждения, столь же противоречиво поступать. Все высказывания рядоположены, все поступки истинны. Вы согласны с такой точкой зрения?

– По-моему, здесь происходит смешение двух категорий – постмодернизма и цинизма. В данном случае “цинизм” я употребляю не как ругательное слово, а как философскую категорию. У Петера Слотердайка есть известная книга “Критика цинического разума”, где он трактует цинизм как сознание, которое адаптируется к модерности, при этом не принимая ее оснований. Его описание классического циника: днем – чиновник, вечером – жертва, в отпуске – либерал, в офисе – консерватор и т.д. Так возникает фрагментарное сознание. Пиком цинической культуры Слотердайк считает фашизм, который возник как обобщение двух тенденций: с одной стороны, это пик цинизма, с другой – это цинизм, изображающий борьбу с цинизмом, предъявляющий квазицельную идеологию. Такие тенденции мы, к сожалению, видим и в России. Постмодернизм же исторически возникает как реакция на циническую культуру. Он рожден катастрофами Второй мировой войны, Холокоста, коммунистических режимов. Постмодернизм исходит из того, что человек больше не может, не имеет права возлагать ответственность на большую идеологию, она предаст в любом случае, поэтому необходимо строить свою личную идеологию. Из чего? Из обломков других идеологий, при этом понимая их незавершенность и неокончательность. У нас в культуре был гениальный пример сознательного отношения к выстраиванию собственной позиции по постмодернистской модели, это Дмитрий Александрович Пригов. Он был человеком с авангардной жилкой, но работу с идеологическими языками он осуществлял буквально каждый день.

Что произошло сейчас? Постмодернизм в культуре стал мейнстримом. Он используется очень поверхностно, поэтому имеет оттенки цинизма. А ведь постмодернизм предполагает постоянное, методичное, очень тяжелое сомнение в правоте любого и в первую очередь собственного идеологического языка. Это постоянная рефлексия – без нее перед нами имитация, внешние приметы постмодернизма, лишенные философского содержания.

– У Оскара Уайльда было удачное определение цинизма: “Циник всему знает цену, но не знает ценности”.

– Очень точно. Но вернемся к Пригову: он обыгрывал буквально все, для него не было ничего святого, но для него безусловной была ценность свободы. Свою миссию он видел в демонстрации свободы.

– А какова судьба постмодернизма в нашей современной литературе?

– Долгое время шли разговоры о том, что постмодернизм себя изжил, что он стал слишком легкодоступным и потому утратил стилистическую новизну. У меня мнение противоположное. Постмодернизм сегодня работает, но на ином, чем прежде, уровне. Если раньше художественная игра шла на уровне эстетических языков, то сейчас постмодернизм оказался приближенным к повседневности. Скажем, современный постмодернизм тщательно наблюдает, как в современном российском обществе функционирует язык насилия. Это универсальный язык, который все понимают. Этой проблематикой особенно эффектно занимается так называемая “новая драма” (братья Пресняковы, Иван Вырыпаев, Василий Сигарев и т.д.). Есть и другой процесс: сегодняшняя литература внимательно исследует, как из разлетевшихся на куски “идентичностей”, из фрагментов, осколков заново строится подвижная мозаичная, но живая субъективность. Этим занимается прежде всего современная поэзия. Для меня очень интересны, например, Елена Фанайлова и Андрей Родионов, которые, помимо рефлексии по поводу личности, работают с языком насилия.

– Как вы относитесь к так называемому новому реализму?

– Я считаю, что это искусственное образование, сочиненное группой критиков и малоодаренных писателей. Не может быть нового реализма! Вообще, реализм в русской литературе – это фантом. Существует большой миф о русском реализме. Что мы видим, глядя на XIX век? Мы видим романтические структуры, обогащенные психологическим анализом. Именно таков “реализм” Толстого и Достоевского. С другой стороны, мы видим натурализм. Великого романтического писателя Гоголя русская критика по ошибке объявила реалистом. Вообще, о каком слепке с реальности можно говорить? Набоков недаром писал, что реальность – это слово, которое можно употреблять только в кавычках.

“Изображение жизни в формах самой жизни”, как писали в социалистических учебниках, является лишь одним из элементов, которые используются в более широкой системе приемов. А эта система может быть романтической, натуралистической, модернистской. Идут, например, многочисленные дискуссии о том, как быть с писателями 20-х годов прошлого века. Кто они – реалисты? Модернисты? Неоромантики? С моей точки зрения, они все принадлежат к модернизму: и Бабель, и Пильняк, и Булгаков, и Платонов, и Зощенко. У всех них несущей является именно модернистская конструкция. Вот великая проза русского модернизма конгениальная модернистской поэзии в диапазоне от Блока до Бродского.

– Но культурное наследие должно быть разложено по полкам, пусть с условными названиями, иначе – неразбериха и хаос.

– Для этого и пишется история литературы. Лично я считаю, что совершенно необходимо написать историю русской литературы, избегая категории “реализма”. Тогда развеется туман школьных заморочек. Тогда станет понятно, откуда вдруг взялся великий русский модернизм. А он взялся из романтизма. По бытующей схеме, вначале у нас был романтизм, потом был великий реализм, а потом – откуда ни возьмись – выскочил модернизм. При этом реализм понимается как абсолют художественности, к которому все непременно и непрестанно должны стремиться. Но достаточно сравнить две экспозиции Третьяковки – “старую” и “новую”, что на Крымском Валу. В старой – за редчайшими явлениями – эпигонское, дидактическое искусство. В новой – что ни полотно, то открытие. При этом в массовом сознании, несмотря на все усилия, все равно Перов – это художник, а Малевич – черт знает что.

– Я хотел бы вернуться к проблеме языка насилия, за которым, как вы сказали, наблюдает современный постмодернизм. Мне кажется, огромных высот в его разработке в свое время достиг Сорокин. Он был ушиблен определенным культурным и социальным опытом, материал, пропущенный через душу автора, преобразовался в тексты большой силы и органичности. От произведений, к примеру, Пресняковых и Сигарева остается ощущение их умственной выстроенности, они холодные и поэтому не трогают.

– Я на это смотрю по-другому. Сорокин еще в концептуалистские времена работал с проблемой насилия, он понял, что его корень – в разных авторитетных языках, традициях, извините за выражение, дискурсах, будь то язык соцреализма или русской классики. Насилие заложено и в самом восприятии литературы как учебника жизни. С этим материалом Сорокин и работал. У современных ребят все иначе. Они исходят из своего непосредственного опыта, а их непосредственный опыт – повседневная жизнь как насилие. Они в меру сил пытаются его артикулировать. В “новой драме” много насилия без всякой рефлексии, и это понижает ее эффективность. Но братья Пресняковы, Сигарев, Вырыпаев делают попытку найти позицию, которая отстраняла бы насилие, и обозначить – пусть и не всегда последовательный – выход за пределы языков насилия. (Когда рефлексии о насилии нет, то автор или его любимые герои невольно воспроизводят эти языки – в том числе и по отношению к читателю.) В чем особенность постсоветской проблемы насилия, что отличает ее от советской? В советской ситуации Другой, то есть объект насилия, санкционировался властью, он спускался сверху, что задавало проблеме насилия определенное “вертикальное”, что ли, измерение. Сейчас Другим оказывается любой в любой конкретной ситуации. Другим может оказаться кавказец, таджик, женщина, пенсионер, инвалид, гей, “гот”, “дерьмократ”, “либераст”, “лох” и т.д. Другой все время формируется ситуативно, все время нужно быть начеку, чтобы не стать Другим, хотя этого избежать невозможно. Надо учесть, что все это усваивается не на уровне идей, этому подсознательно учат во дворе, в детском саду, в школе. Возмутивший многих сериал “Школа” привычен для тех, кто знаком с “новой драмой”. Поразительно то, что перенос этих техник на телеэкран вызвал реакцию, близкую к шоковой. Для меня этот сериал важен тем, что он показывает: культура насилия в школе существует в разнообразных и хорошо развитых формах. Нежелание это признать мне представляется просто уморительным.

– У меня было интервью с Михаилом Елизаровым, который много работает с темой насилия, пытаясь дотянуться до Сорокина. Так вот он мне стал рассказывать, что жизнь в Советском Союзе была в общем хороша, а вот настоящие насильники – те, кто разрушил великую страну. В сорокинском взгляде на жизнь ощущается боль, в елизаровском – умозрение.

– Мы с вами принадлежим к одному поколению, советский опыт для нас вполне актуален. Для следующего поколения это не так, их травмировали 1990-е годы. Мы их воспринимали как время надежд, у нас был, пусть и угасавший, но оптимизм. А на тогдашних подростков 1990-е обрушились как время насилия и полной дезориентации. На фоне этой травмы они создают умозрительную картину советской действительности. У них есть боль, но она порождена другим временем.

– Как вы оцениваете состояние современной русской прозы?

– На мой взгляд, сейчас не самое лучшее время для прозы. Сложившаяся система литературных

премий подталкивает к сочинению романов (что недальновидно), но роман – это такой жанр, у которого есть периоды подъема и упадка. Мы живем в очень нероманное время, сейчас, скорее всего, время рассказа, может быть, небольшой повести (что, кстати, тонко почувствовал Сорокин, выпустивший в последнее время две повести и два сборника рассказов). Поэтому так много романов, которые, в сущности, представляют собой раздутый до безобразия рассказ. Примеры приводить не стану – их слишком много. Есть романы, состоящие из разножанровых кусков, объединенных автором в единое целое. Отдельное направление составляет проза, выполненная на стыке художественной литературы и нон-фикшн. Сейчас мы имеем дело с лабораторной работой, когда идет поиск – философских, исторических, образных и т.д. – скреп, которые смогут соединить распавшуюся картину мира. Но роман обязательно вернется.

– И каким он может быть?

– Я полагаю, что это будет роман, в котором интуитивно или сознательно будет предложен постмодернистский анализ социального опыта. Эта форма, по-моему, уже назреает.

Беседу вел Сергей ШАПОВАЛ
Фото автора
Ссылка:http://www.kultura-portal.ru/tree_new/cultpaper/article.jsp?number=902&crubric_id=1002081&rubric_id=1000188&pub_id=1132501






     

    I do blog this IDoBlog Community

    Соообщество

    Новички

    avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
     

    Вход на сайт