Живая Литература

avatar

Елена Крюкова



Поэт, прозаик. Роман "Юродивая" - шорт-лист "Ясной Поляны"-2004. Роман "Тень стрелы" - шорт-лист премии "Карамзинский крест"-2009. Роман "Серафим" - лонг-лист "Русского Букера"-2010. Книга "Зимний собор" (стихи) - шорт-лист Цветаевской премии-2010. Проекты в работе: "Русский Париж", "Тибетское Евангелие".

 
репутация

2.49

33 место
 

Все записи


Вернуться в профиль | Все комментарии | Все записи

РецензииВперед, к реализму

Елена Крюкова 2016.10.17 11:15 2 0

 

ВПЕРЕД, К РЕАЛИЗМУ

 

(Елена Крюкова. "Солдат и Царь". Москва, "ЛИТЕО", 2016;

Екатеринбург, "Ridero", 2016).

 

 

«Мы озираемся по сторонам, смотрим на те земли, где революции эти произошли, и хорошо видим: да, опять кровь, разруха и смерть. Ничего, кроме смерти. Но смерть проходит, и приходит жизнь. Только она уже совсем другая.

И из смерти, из войны или революции, надо выкарабкиваться страшно долго.

Страшно и долго.

Сколько усилий для того, чтобы построить новое!

А что такое новое? Может быть, это опять время?

А оно старым или новым не бывает. Оно всегда одно.

Его шьют и режут. Прострачивают очередями. Сшивают петлями виселиц. Ставят на нем огненные заплаты. А оно такое текучее, скользкое. Льется и ускользает.

Недавно мне приснилось, что в меня опять стреляют. Но я не убегаю. Я стою ровно и тихо. И смотрю убийце прямо в лицо».

Так начинается роман Елены Крюковой "Солдат и Царь". Роман, как обозначено в аннотации, о красноармейцах, что сторожат арестованную семью последнего русского царя в Тобольске и в Екатеринбурге. Понятно, что роман исторический, да еще о переломных революционных годах, а значит, без политики и идеологии тут не обойдешься (как бы автор втайне ни хотел обойтись без этих существенных составляющих жизни социума - признаков и современности, и истории).

В прологе к роману, названному Крюковой по-музыкальному - Прелюдией, эти ноты под названием "политика" и "идеология" уже звучат. Значит ли это, что этот текст политизирован в ущерб искусству?

Думаю, нет. Просто здесь, в иных фрагментах весьма рельефно, автор обнародовал положения, причиняющие боль или приносящие радость ему лично. Крюкова не смогла остаться беспристрастной, не смогла в романе стать на платформу сугубой объективности. И от этого личного контекста текст, возможно, выигрывает эмоционально. Вас сразу же подключают к переменному току истории, живым участником которой вы тоже являетесь. Каждый из нас.

Это подчас больно. Но это необходимо. Чтобы история не стала для нас пыльной библиотечной абстракцией, изысканиями архивариуса.

В «Солдате и Царе», так же, как и в военной крюковской «Беллоне», есть вставки-интерлюдии, где главное действующее лицо – автор. Автор, с одной стороны, "объективно" погружает нас в эпоху, с другой - "субъективно" не отпускает от себя, все время удерживая коромысло времен (историю и современность) в равновесии.

Прием подлинности (сугубой документальности) сочетается в романе с откровенными приемами чистой поэзии, чистого искусства. Документален эпизод, когда доктор Боткин пишет, незадолго до казни, письмо сыну (и текст письма приведен подлинный); выдуман эпизод, где боец Лямин читает тюремное письмо некой Зазы Истоминой, бывшей машинистки Тобольского Совета – женщина покончила с собой в тюрьме, в руках солдата разрозненные листки, письмо адресовано «милой Тасе», видимо, родственнице погибшей. Но оба письма глядятся в тексте как одинаково подлинные. Здесь искусство попадает в резонанс с документами времени.

Каждой главе предшествует эпиграф из текстов тех легендарных лет (1917 - 1918). Здесь выдержки из произведений, дневников, писем и записных книжек Александра Блока, Михаила Пришвина, Михаила Булгакова, Михаила Меньшикова, Ивана Бунина, а еще – письма безвестных крестьян и красноармейцев, не всегда лицеприятные для той жестокой поры, да и для наших дней (мы привыкли думать, что простой народ весь был в те года, априори, советским и красным). Это чистой воды документальность. Зачем она тут? А для «местного колорита». Можно посетовать на величину приводимых в качестве эпиграфов текстовых фрагментов, но не будем этого делать: слишком верно, четкими свидетельскими штрихами, обрисован колорит эпохи, эти предыкты тут нужны.

И они продолжаются, подхватываются далее в тексте романа: не ситуативно, но образно.

 

Основным приемом, если можно так сказать, гала-приемом, и сюжетным и образным, в романе является живописание автором народа.

Вот эта тематика уж точно основательно подзабыта современными авторами. В романах так называемой «лагерной ноты» - «Зулейха открывает глаза» Гузели Яхиной, «Обители» Захара Прилепина – сделана попытка, после гранд-паузы в русской литературе, изобразить русский народ. Однако персонажи «Обители» - скорее народные маргиналы, а персонажи «Зулейхи» - народные киногерои, нежели подлинные люди подлинного народа. Соцреализм призывал изображать народ пафосно и величественно. Либералы от искусства диктовали свое изображение народа: не чураться грязи, подлости, гадостей, извращений в его «подлинном» изображении. Новые реалисты сделали первую попытку изображения народа как природной, жизненной силы. А сейчас, кажется, приходит время изображать народ как силу истории.

Без пафоса, но рельефно; без гадостей, но правдиво.

«Солдат и Царь» - первая попытка такого масштабного изображения. Пусть она не во всем удачна и безупречна. Пользуясь терминологией самой Крюковой (она любит это слово), это, конечно, фреска. Крюкова сразу с этого начинает – с многофигурной композиции на Николаевском вокзале в Петрограде. Люди нового Смутного времени, толпясь на перроне, лезут в поезд – что тут красивого? Однако рекомендую всмотреться в лица людей:

«Чьи-то, не Михаила, глаза, а будто бы под его лбом, жадно схватывали: вот они все, давят друг друга, - воры с Лиговки, часовщики с Карповки, балтийские рыбаки, архангельские лодочники, да, богатеи здесь тоже, вон жирные рожи, - бабы с корзинами и узлами, пищат как цыплята, вздымают поклажу над головами, чтобы не раздавили, - евреи в ермолках, еврейки в дорогих серьгах, и как еще не вырвали из ушей с мясом, бандерши и шлюхи, их сразу видать по раскраске, - плотники, матросы, грузчики, у матросни фиксы во ртах вспыхивают, пуговицы с бушлатов отлетают, хрустят под ногами толпы, - медички, курсистки, мещанки, торговки солью и козьими платками с Гостиного двора, певички из сгоревших кафешантанов, сестры милосердия в белых, монашьих платках, старухи - кто попугая в клетке тащит, кто деревянный саквояж, а одна, щеки черней земли, прижимает к груди ребенка и плачет, а ребенок слепой, ямы глаз нежной страшной кожей заросли, - и солдаты, их тут больше всех, и с фронтов, и из самого Питера, и бог знает откуда понаехали, а теперь вот дальше ехать хотят - если не в Сибирь, как он и его отряд, так в Нижний, в Вятку, в Казань, в Самару, в Екатеринбург, в Челябинск, в Уфу: на Восток.

Шинели старые, тертые, собакой воняющие, новые, с торчащими грозно плечами, с раструбами широченных рукавов - в такой рукав, если в реку окунуть вместо бредня, сома можно поймать, - в дырах от пуль, в неловких смешных заплатах, с засохшей кашей под воротом, с засохшей кровью на спинах и локтях. Коричневые, мутные пятна ничем не отстирать.

«Меченые. Как и я же».

Михаил поежился - не от мороза: от воспоминания».

И вслушаться в реплики людей, в их разговоры:

«Состав дернулся и встал. Люди вываливались, а вваливались другие.

- Ты глянь-ка, дивися, на крышах даже сидят!

- Это што. От самого Питера волоклись - так на приступках вагонных народ катился.

- Кого-то, глядишь, и ветерок сшиб...

- Щас-то оно посвободней!

- Да, дышать можно. А то дух тяжелый!

Бодрый, нарочито веселый, с воровской хрипотцой, голос Подосокоря разносился по вагону.

- Товарищи солдаты! Мы - красные солдаты, помните это! На фронте тяжко, а на нашем, красном фронте еще тяжелей! Но не опустим рук! И - не опустим оружья! Все наши муки, товарищи, лишь для того, чтобы мы защитили нашу родную революцию! И установили на всей нашей земле пролетарскую, верную власть! Долой царя, товарищи! Едем бить врагов Красной Гвардии... врагов нашего Ленина, вождя! Все жертвы...

Крик захлебнулся, потонул в чужих криках».

С виду эта стилистика напоминает – что? – изрядно подзабытый (и долгое время вообще современной культурой презираемый) социалистический реализм.

Стоп. А разве реализм обязательно должен быть социалистическим, новым, старым или с каким угодно замысловатым эпитетом? Разве он не просто реализм – сам по себе?

Но что этот роман не целиком откровенно-реалистический, узнается позже. В процессе достаточно, смею заверить, увлекательного чтения. Увлекательного не потому, что это крутой голливудский экшн. Внутри эпоса - а это эпос чистой воды - трудно сохранить постоянный саспенс. Здесь читательский интерес подогревается тем, что Крюкова не реконструирует историю, а создает ее авторский вариант. Это не значит, что все в романе выдумано. Здесь соблюдено, как уже сказано, соотношение подлинности и креатива.

А пока стилистику реализма "Солдата и Царя", под горячую руку, можно походя обозвать даже стилизацией. И даже реставрацией социалистического реализма. Плоти и крови романа это не повредит.

Если уж на то пошло, то у представителей соцреализма писателям нынешним есть чему поучиться: у Серафимовича, Гладкова, Лавренева, Артема Веселого, Фурманова, Бабеля, Фадеева, Шолохова. Мастера несомненные.

 

 

Владимир ФуфачевУвеличить

 

РецензииДВА МИРА

Елена Крюкова 2012.06.04 13:52 0 0

 

Увеличить

(рецензия на книгу Ирины Горюновой «Фархад и Евлалия»)

 

Роман, свободно выходящий вон из ряда «классических» повествовательных романов.

Текст, за яркостью и простотой которого — тончайшие оттенки внутренней, высшей сложности.

Книга, которую начинаешь читать как историю любви, а заканчиваешь — как летопись, как мировую драму.

Ирина Горюнова написала книгу, взрывающую сознание и вскапывающую пласты культур.

 

Противостояние двух миров, двух культур — Запада и Востока — новации и традиции — привычно и для исторического прошлого, и для сегодняшнего, живущего в напряжении социальных противоречий мира. Противостояние разных религий породило разницу в мировоззрениях, обычаях; в результате — разницу психологий, психотипов. Для мусульманина тяжело созерцать свободу западной женщины, переходящую в игривость и распущенность; для европейского и американского человека непонятен свод запретов, существующий в исламе.

Герои Ирины Горюновой — иранец Фархад и москвичка Евлалия — встретились во вполне цивильной, современной атмосфере большого города; между ними вспыхивает чувство, но, кажется, они оба не отдают себе отчета в том, какой величины и важности это чувство, будет ли оно жить или умрет назавтра.

Но время спрессовывается — звезда подлинного чуда вспыхивает — и сиюминутность становится великой и горькой вечностью.

Почему горькой? В финале романа беременная Евлалия разбивается на самолете. Божье наказание за «грешную» любовь (у Евлалии есть муж, и она, светская львица, уже привыкла к легким, мимолетным изменам)? Роковая случайность? Смерть — это тоже жизнь. Но потрясающая чистота души и сердца Фархада, его настоящая, крепкая как алмаз, страсть, переросшая в любовь невиданной силы и счастья, - кстати, все эти качества роднят горюновского Фархада с Фархадом знаменитого эпоса Алишера Навои! - кажется, побеждают мрачность гибели. Как ни трафаретно звучат слова «победа над смертью», здесь они наиболее уместны и безусловны.

Что же располагается в тексте между этими двумя точками отсчета — жизнью, захлебывающейся радостью плоти, жизнью в апофеозе гедонизма, и финалом, где преодоленная смерть все равно навсегда останется вместе с Фархадом белым невестиным платьем Лалы?

 

Житейские темы, звучащие зеркальным отражением реальности (любовница Фархада Света, ссора Фархада и Лалы, муж Евлалии Федор, уехавший работать и жить в Индию, мегера свекровь, больной и немощный отец...), незаметно, постепенно переходят в странно высокий строй древней трагедии. При этом автору удается это сделать, не меняя интонаций, без пафоса и надрыва. Вся боль — внутри, вся драма - «за кадром» встреч и событий.

Самое прекрасное, что писателю удалось слепить почти кинематографическую «арку характеров» - в начале романа мы встречаем Евлалию-кокетку, Евлалию — красавицу-журналистку, привыкшую к тусовкам и к поклонникам, и Фархада-бизнесмена, тоже красавца-мачо, отнюдь не исламского фундаменталиста, по его словам, «не мусульманина и не христианина», а просто современного человека, знающего свое дело и умеющего наслаждаться радостями жизни.

Но все прекрасное, что есть внутри исламской культуры, шаг за шагом, под влиянием любви, расцветает в Фархаде — и мы понимаем нераскрытую, истинную непорочность его души.

Он отнюдь не Меджнун, не «одержимый». Но Лала — лейтмотив его жизни. Лишь ей принадлежит его сердце.

И через призму этого чувства Фархад задумывается о мире, в котором ему довелось жить. «Когда-то Фархаду стало интересно количество фобий, и он пришел в ужас, узнав сколько их. Оказалось, что можно бояться всего на свете: ночи и дня, света и тьмы, рая и ада, Сатаны и Бога, людей и собак, мышей и кошек, цветов и деревьев, жары и холода, солнца и луны, громкого шума и тишины, огня и воды, метеоров, комет и Северного сияния, засухи и наводнения, пропастей и гор, озер и морей, снега и ветра; пристального взгляда и прикосновения, несчастного случая и атомного взрыва, радиации и критики, толпы и судебных процессов, женитьбы и религиозных церемоний; овощей и мяса, пыли и вина, яда и золота; боли и головокружений, ночных поллюций и менструаций, старения и снов, гнева и поражения, неудачи и свободы, веселья и несовершенства, одиночества и ревности, богатства и бедности, благодарности и ответственности и многого другого.» Он думает об обреченности человека — и о его невероятной жизненной силе; о том, что люди научились расщеплять атом, но так и не научились любить.

И тем более хочет любить — он; и тем драгоценнее для него становится объект любви — русская женщина Лала с непростой семейной судьбой; и тем сильней их обоих тянет друг к другу, и здесь читатель уже понимает — love story становится объемным изображением современного социума, где люди разучились быть счастливыми, где в аэропортах гремят взрывы, где враждуют религии, призванные, казалось бы, нести в мир любовь и свет:

«Если человеческая цивилизация так ничего и не поймет, конец света не за горами. И тогда не важны: чья-либо беременность, роды, любовь, семья как ячейка общества, не важны доходы и расходы, воспитание детей и многое другое. Потому что зачастую люди, обсуждающие вымирание тунца и заявляющие требования по спасению, на этих же самых мероприятиях спокойно поглощают его в салатах. Потому что радеющие за жизнь песцов, лис, шиншилл и соболей щеголяют в мехах вышеназванных животных. Потому что любую идею можно низвести до абсурда. Что чаще всего и случается.»

 

Скрытый трагизм мира ощущают оба любовника.

Лала старается — и не может «влезть в шкуру» мусульманской супруги. «Она не могла представить себя в роли покорной жены, рассекающей пространство Тегерана в хиджабе и покорно садящейся в автобусе в места, отведенные исключительно для женщин. Сколько бы она смогла выдержать: месяц, год?» Она человек другой культуры. Ей раньше казалось — это культура свободы, это цивилизация раскрепощенности. Но оказалось, что за свободу Запад платит развратом, за вольномыслие и оправданное личным желанием поведение — душевной и духовной пустотой.

И, как ни странно, исламская культура, в лице Фархада, предстает перед Лалой своеобразным хранилищем чистоты, надежности, мужской силы и ответственности и женской защищенности, радости и покоя.

Может, не все в Иране так безоблачно и надежно в человеческих отношениях, и «виноват» в своей «хорошести» сам Фархад? Он не чистокровный иранец — у него русская мать, он дитя от смешанного брака. Смелый шаг сделан Ириной Горюновой — показать Иран и ислам не средоточием шахидов, ваххабитов и терроризма «Аль-Каиды», а, через ярко-положительного (и в то же время не красиво «причесанного», а вполне живого, импульсивного!) героя, дать кардинально иной — тем более в русской литературе — мегаобраз ислама и мусульманина: здесь автор встает на «духовную защиту» Востока, заставляет и русского, и западного читателя пересмотреть систему мировых духовных ценностей и одновременно серьезно поразмыслить над путями цивилизации.

 

Но жизнь через определенные промежутки времени показывает человеку опять лицо смерти; показала она его и Лале.

В то время, как умирал отец Евлалии, Фархад был в священном для всех мусульман месте — Мекке.

Эта поездка, этот хадж в Мекку не прошел даром для Фархада.

«Фархад, я уезжаю в Дели со своим мужем. Отец умер. Тебя не было рядом, когда мне так нужна была твоя поддержка. Я понимаю, что у тебя были свои причины так поступить, этого путешествия или паломничества жаждала твоя душа, но я думаю, что это можно было бы и отложить.» Вместо просветления и мира на душе Фархад получил упрек от любимой; вместо покоя — горечь по поводу гибели его любимого голубя Багдата (о смерти голубя написала ему сестра Фатима). Здесь смерть впервые появляется в романе, и, как давний звук глухой траурной музыки, накатывается предчувствие — предчувствие трагической развязки.

И снова смелый ход автора. Мы слишком привыкли к голливудским, успокаивающим сознание и чувство читателя хэппи-эндам. Пусть с героями происходит внутри повести все что угодно, но пусть у произведения будет счастливый финал! Позиция Горюновой сурова и жестка: так, как в жизни.

Именно так, неожиданно, в разгар любви, настигает героев горе.

И — ничего не вернуть.

 

Влюбленные все равно, перед самой развязкой, вернутся друг к другу; размолвки не значат ничего, если чувство истинно. У Лалы с мужем все давно кончено; Фархад приготовил любимой свадебное платье. «Фархад каждый день открывал шкаф и смотрел на платье – свадебное оперение для красивейшей невесты и самой желанной женщины в мире! На отдельной вешалке висели фата и головной убор из тончайшего ажурного кружева. Он представлял Лалу в этом наряде, и его лицо озарялось улыбкой. Надо только набраться терпения. Он гладил платье, прикладывался к нему щекой и закрывал шкаф, словно захлопывал дверь в сказку в ожидании нового дня.» Жажда счастья — на всю жизнь, навек, с тем, кто дорог сердцу! Жизнь на самом деле ведь очень проста: для счастья нужен только твой, родной человек. И все. Больше ничего.

И вот этот единственный для Фархада человек, его Лала, разбивается в авиакатастрофе — при посадке самолета, чуть ли на его глазах.

Он слышит глухие взрывы. Он растерян, испуган, еще ничего не понимает.

Что больнее и невероятнее всего, что предстает жестокой иронией, глядится «обратной стороной Луны» достойной и праведной мусульманской жизни, - самолет взрывают именно те самые исламские террористы, с которыми связано в наше время, увы, традиционное представление западного человека о «коварном ваххабитском Востоке»:

«- Фархад, дружище, как ты там? Ты говорил, что сегодня невесту встречаешь? Только что по телевизору передали, что самолет взорвался. Вы целы?

- Какой самолет?

- Дели-Москва. Аль-Каида вроде бы уже взяла на себя ответственность за взрыв. А может, это были другие террористы, я что-то не запомнил. Просто эта единственная на слуху. Алло? Ты меня слышишь? Фархад?»

Праздничного финала не будет. Будет невероятная боль, которая утишится — хоть ненадолго, стихами. Фархад перечитывает Низами, Хафиза, Саади. Великая поэзия на миг уврачует рану. Но она не заживет никогда.

И в этой болевой ноте есть своя прелесть. Как в печальной и великой музыке. Ирина Горюнова не побоялась заставить ее прозвучать в финале книги.

И звучит она, несмотря на черноту горя, просветленнейшим катарсисом.

 

Роман «Фархад и Евлалия» - красив; смел; симфоничен и музыкален; эстетичен; прост; эмоционален; в нем — философия и социум, любовь и ненависть, Иран и Россия. В нем, наконец, эти двое, именами которых названа книга. И пусть она звучит в пандан тому, древнему «Фархаду». Сегодняшний Фархад все-таки нашел свою Ширин. И это главное.

И он ее не потерял; ведь нашедший единственную любовь обретает весь мир, и, глядя в черное зеркало смерти, все равно видит там — жизнь.

 

Елена Крюкова

     

    РецензииПУСТЬ НЕУДАЧНИК ПЛАЧЕТ

    Елена Крюкова 2012.05.25 08:12 0 0

     

    (рецензия на книгу Владимира Посаженникова «Пессимисты, неудачники и бездельники». Издательство "ВРЕМЯ", Мосва, 2012)

     

    Мы уже не удивляемся, когда за перо нынче берется человек, раньше далекий от литературы. Свои жизненные впечатления хотят зафиксировать в слове риэлторы и учителя, политики и певцы, торговцы и предприниматели.Хорошо это или плохо? Правильно или неправильно? Литература не спрашивает нас о "правильности" шага. Мы фиксируем не только себя, но и время.

    Каждый приходит в литературу своим путем.

    В той или иной степени всякий из нас — предприниматель: просто собственный бизнес может быть творческим или нет, удачным или провальным; но каждый, делая на земле СВОЕ дело, старается делать его как можно лучше, выгоднее, эффектнее. Надеяться на счастье или строить его? И что такое привычнейшая ситуация, когда человек выходит один на один сражаться с (все-таки!) враждебным миром? Со стремительно меняющимся социумом?

    Постараемся не удивляться, когда внутри стилистики книги, написанной опытным предпринимателем и литературным дебютантом, «ненарочно» сталкивается высокое и низкое, сшибаются интонации бытовой приземленной речи, обыденные выражения, расхожие фразы — и по-настоящему драматические и речевые, и сюжетные повороты: и тем не менее все же здесь есть некая загадка - этот острый и пряный микст, это ненарочитое (а может, специально задуманное?) смешение бытовизма, приземленности (а куда мы от нее денемся? этот почти-документализм придает такой книге привкус незаемной подлинности, и язык рассказчика, привычный читателю, без нагромождения витиеватых филологических сложностей, тем не менее ведет прямой дорогой к обдумыванию вещей сложных и неоднозначных) и «высоких материй».

    Размашистый интонационный почерк выдает писательский характер (скорее дерзкий и смелый, чем робкий и деликатный): «В крупной российской компании обязательно хоть долю, но надо продать, так как иначе тебя в этой удивительной стране могут на раз чпокнуть: (…) найдут, как или за что, и самое лучшее, что ты можешь сделать, — прихватив немного наличности, добраться до Лондона и стать ярым оппозиционером, рассказывая, как, кому и сколько ты давал, развивая свой кровный бизнес! При этом ты, конечно же, хороший и демократичный , и, конечно же, не ты угробил своих бывших подельников и закатал в цемент толпу врагов и конкурентов в бурные девяностые! Время было такое! Или: it happens!»

    Что меня сразу зацепило за живое - это диалоги, разговоры. Герои не только узнаваемы, как современные типажи — они затягивают в свою жизненную орбиту, в пространство своих судеб. Кто победитель, и кто побежденный в этой жизненной схватке? Веришь словам и ситуациям. Доверяешь всему естественно изображенному - найдена та мера, степень достоверности, что, балансируя между натурными (если не сказать натуралистическими) подробностями и «закадровым» смыслом, осторожно ведет читателя по дорогам сплетающихся в книге человеческих судеб: «— Слушай, — спросил Федор Саню, — а ты веришь во всю эту хрень с переселением душ и вообще в потустороннее?

    А что? — переспросил Саня. — Достали?

    Кто? — удивился Федор.

    Ну, эти… духи…

    Какие, нахрен, духи? — спросил Федор. — Я про зайца Светкиного, жены моей бывшей.

    А… И что с ним? Заговорил? — ухмыльнулся Санек.

    Запел, твою мать, — ответил Федор. — Он просто ни с того ни с сего взял да и свалился.

    Ни с того ни с сего ничего не бывает! — сказал Саня. — Это знак. Я вот в морге такого насмотрелся, что по первости без стакана не мог уснуть. Помню, был один водитель-ботаник, так тот полгода за носками ко мне во сне приходил. Ноги, говорит, мерзнут, отнеси на кладбище. А я еще во сне подумал: какие у него ноги, сожгли его. Вот такая фигня.

    А почему носки-то, а не трусы? — Федор попытался перевести разговор в более легкое русло. — Трусы-то, наверно, там нужнее, — гоготнул он над своей шуткой. — В горошек труселя!»

    Еще одно наблюдение. Вроде бы аксиома: текст с пошлым душком — это нехорошо. Посаженников не боится налета легкой пошлости — этой пошлостью, увы, щедро пропитана жизнь. (И вот вам достоверный, натурный ее портрет!) Не боится сочетать внутри композиции неторопливый рассказ — предысторию того или иного героя — и «грубые» диалогические, почти «фехтовальные» выпады. Он не боится смеяться над прошлым, которое на самом деле никуда не ушло и не уходит, продолжая оставаться нашим наглым, смешным, горьким и презираемым настоящим: « После его смерти сынок, ставший к тому времени бандосом, видно, раскаявшись, спер где-то бюст Брежнева и водрузил его на могиле отца, чем сделал ее точкой скорби униженных и оскорбленных демократическими режимами разных периодов. Вот и Федор с Саней, иногда заходившие на кладбище навестить уже ушедших друзей, завели традицию возлагать деду-баламуту букет гвоздик, заодно помянув веселое время самой дешевой на их памяти продовольственной корзины.»

    На мой взгляд, удаются автору портретные характеристики — описания жесткие и хлесткие, узнаваемые типажи, безапелляционные авторские приговоры: « Олигарх сидел в углу в полумраке, совершенно голый, держа в одной руке кальянную трубку, а в другой микрофон от суперновинки — эксклюзивно приобретенного караоке; при этом, поганя английский язык, пытался петь «Yesterday». Вокруг тусили, подвывая, две корпоративные козы, предназначенные им «на всякий случай».

    Федор и Саня, два героя романа, сполна вкушают все «прелести», горести и радости своего времени. (Другого времени жизни не будет — мы живем здесь и сейчас, - так выпьем свою чашу до дна!) Можно так сказать: и Саня, и Федор — два персонажа, два живых «лейтмотива», два невольных «ангела» своего времени, - не только наблюдатели, но и активные участники социальной трагикомедии; не только «потерпевшие», но и своеобразно ВЫСТОЯВШИЕ в этой подчас неравной борьбе с гибнущей и вновь рождающейся страной. Плывя в «людском море», оба героя не теряют свою природную веселость — и Посаженникову удается не соскальзывать в неприкрытый бытовизм, оставаясь в рамках все-таки литературных изобразительных средств: « — Привет! — крикнул Саня. — Я в магазин! — и рванул вперед, на ходу надевая ботинки.

    Стоп, стоп, стоп, — сказал Федор. — Если ты за сахаром, то я его купил, зная, что у тебя с этим большие проблемы. Не суетись, здесь не принято суетиться, здесь все движения спокойны и обстоятельны: такой у наших новых соседей менталитет. Все как у российской бизнес-элиты: спокойно и не спеша. Без суеты и спешки, — продолжал Федор, — примут, выслушают, потом посчитают, и если им это интересно — значит, пойдешь домой в одних трусах! Так что, как говорили у нас на родине, не суетись под клиентом, Саня!»

    Философия книги — как я ее поняла - в ее почти безжалостной, насмешливой фотографичности. Образность — внутри обычных и обыденных положений. Экшн — в поступках и решениях людей в гораздо большей мере, чем в привычных атрибутах «острого сюжета». Наша с вами жизнь — вот самый главный острый сюжет, и она у нас одна, и мы все живые люди, желающие самого простого и самого сложного на земле — счастья. А его мы, оказывается, можем найти где угодно. Не обязательно у себя на родине. Не продавая и не предавая, просто — хорошо делая на земле свое ДЕЛО. Устами Федора нам внятно и доступно говорит об этом автор:

    « — Пока нет, держимся, — ответил Саня. — Федь, мы же не из-за колбасы с сыром затеяли этот переезд? — спросил Саня.

    Не мы его затеяли, Санек, не мы, — сказал Федор. — Так вышло, что там, где мы росли, мы стали не нужны, и все кончилось бы очень плохо, при этом на глазах наших жен и детей, что вдвойне паскудно. А то, что люди пытаются что-то менять, переезжая с места на место, это нормально.»

    Герои предают свою страну? Бросают ее?

    А может быть, они находят себя?

    Ответ на этот вопрос каждый читатель даст сам.

     

    Книга Владимира Посаженникова, наверное, не для «элитарного» читателя. Здесь вы не найдете изощренных словесных красот, насыщенных образов, музыкальных периодов, загадочной символики. Она проста, как утренний завтрак, как фонарный свет под вашим вечерним окном. И в то же время она так же сложна, как сложна наша с вами «простая» жизнь. Ведь любая жизнь, по сути, - раскрытая книга; и Посаженников открывает нам нас самих: нашу повседневность, наши поиски и провалы, наши привязанности и расставания, наше ВРЕМЯ.

     

    Елена Крюкова

     

    РецензииСЕРГЕЙ ТАСК: «ЛУК БУДДЫ»

    Елена Крюкова 2012.05.21 09:19 0 0

     

    Эта книга — странное и удивительное сочетание восточной символики, тайной и явной, вполне европейского психологизма, направленного на исследование порой опасных областей внутреннего мира человека — тех, куда люди чаще всего боятся заглянуть, - и русской разудалой смелости в подаче «жизненного материала»: проза Сергея Таска представляет из себя плотный замес интимности и прилюдности, избирательности и всеядности, трансцендентной, почти фантастической музыкальности и жесткой констатации факта, всегда являвшегося признаком сугубого реализма.

     

    Чередование стихов и прозы — композиционный прием книги.

    Стихи — с подзаголовками: «Из бесед шестого патриарха школы Чань с учениками», и название стихотворений, что перемежаются с этюдами прозы, - «Об анонимности идеи», «О чистоте помыслов», «О бескорыстном служении» - говорят о нравственных задачах, кои перед собой ставит учитель, с внимательно слушающими учениками свободно беседуя.

     

    Вся книга Таска — такая свободная, вольная беседа, однако умно и хитро запрятанная в невидимые оковы: воздушность здесь имеет вектор, эмоция закована в железо мысли: это пламенный поток в гранитном русле, и такая близость противоположностей — вполне в духе восточной философии.

    «Всякий раз возвращаться:

    к недочитанным свиткам,

    к неразгаданным снам,

    к родному подворью,

    к радости левитаций,

    к понесенным убыткам,

    к сожженным мостам,

    к причиненному горю.»

    Стихи здесь — первопричина и ярко, ослепительно обнаженных эмоций, и интровертного, глубокого авторского взгляда на мир, деликатно не навязываемого, а исподволь приоткрываемого.

    Занавес сполна распахивается в прозе, располагающейся, как острова, между бездонным тихим океаном стихотворений. Рассказы — слепок с пережитого, рассказы-концепции, рассказы — концентрат философии, поданный под острым соусом жгучей, страстной событийности. Вообще само понятие «жизнь», трактуемое всяким художником как материал, как повод к созданию того, чего не было, осмысливается автором не совсем традиционно:

    «Если бы жизнь можно было описать с помощью алгебраического тождества, где любовь и ненависть, страсть и рассудок, простодушие и коварство абсолютно уравновешивают друг друга, то история, которую я хочу рассказать, пришлась

    бы как нельзя более кстати, а так она рискует угодить в разряд курьезов, хотя, надеюсь, не станет от этого хуже, может быть, даже лучше, ибо чем, как не курьезами, приправляется протертый супчик буден.» («Дебют четырех коней»)

     

    И перед нами, как флаги в небесах, разворачиваются ИСТОРИИ. Каждая — самоценна. В каждую погружаешься, сполна переживая все то, что показывает автор (и что он, в конечном счете, ПЕРЕЖИЛ — не только и не столько «в реале», сколько когда писал эту вещь). «Этюд о ревности» и «Дебют четырех коней», «Великий грешник» и «Страхи» - жизнь крутится перед глазами читателя, как громадный призрачный глобус, но люди, живущие на этой планете, - настоящие, из плоти и крови, с подлинными чувствами, мыслями и страстями, и вот этот феномен НАСТОЯЩЕСТИ в прозе Таска, пожалуй, привлекательнее всего — в мире, где литература изобилует симулякрами и картонными героями, где искусная выдумка ценится дороже капли живой крови.

     

    Но ведь произведение искусства — это феномен выдумки, ставшей реальностью. Это — символ-знак, ставший плотью, а затем — остротой мысли, сиянием духа.

    «Холст без единого мазка на нем.

    Стихотворенье без иероглИфов.

    Сизиф, не слышавший про труд Сизифов.

    Вино, еще не ставшее вином.

     

    (…) Высоких откровений простота,

    которая наш сон не потревожит,

    как пыль на этот мир осесть не может,

    поскольку мир — всего лишь пустота.»

     

    Сергей Таск — мастер не только сильных концовок своих рассказов, но и мастер эффектного начала, почти кинематографического, сразу ввергающего читателя в ритм повествования, - этот «эффект погружения» бьет наотмашь, действует безошибочно и неоспоримо: «Сегодня ровно три недели, как я, Юта Мюллер, тридцати двух лет, убила человека. Как я счастлива! За это время мне прибавили жалованье, и сразу трое знакомых предложили мне руку и сердце, я уж не говорю о предложениях другого рода, написанных на лицах у мужчин. Георгий, русский эмигрант, говорит, что я свечусь, как Наташа из «Войны и мира». Боюсь, не узнаю я, как там она светилась, — он подарил мне книжку, здоровенный такой том, я полистала и бросила.» («Шалтай-Болтай свалился во сне»)

     

    Разнообразие, калейдоскоп судеб — книга многонаселенная, и слоями, безжалостно, разрезается художником социум, и этот вертикальный беспристрастный срез внезапно обнажает еще одну болевую точку на теле бытия — военную, солдатскую, и здесь скупостью, даже суровостью интонации проверяются подлинность и пронзительная человечность происходящего:

    «Хлеб вздрогнул — вдоль насыпи медленно шла старуха в сбившемся набок платке, глаза безумные, в руке дорожный чемоданчик. Он схватился за Калаша. Словно его не видя, старуха подошла к вагону, тронула холодный металл.

    Стой! Нельзя сюда!.. — заорал Хлеб, возясь с затвором.

    Сергей Стремоухов, ВДВ, Тульская дивизия, — миролюбиво сказала старуха.

    Какой Стремоухов, какая ди…

    Здравствуй, сынок. — Не сводя глаз с вагона, она поставила на землю чемоданчик, сняла с шеи крестик. — Узнаешь? Валюшин, точно.

    Я вам русским языком говорю.

    Старуха, казалось, не слышала.» («Секретный объект»)

     

    Повесть «Ни ты, ни я» (с загадочной сноской: «При участии Марии Ризнич»), завершающая книгу, - настоящее кино в прозе, с яркими актерами, с пружинно разворачивающейся фабулой, но не сбивающееся на сценарную лаконичность, а, напротив, не теряющее ни красот стиля, ни «вкусных» подробностей, ни уже узнаваемой авторской музыкальной интонации. Со страниц повести во весь рост встает Париж — и герои на его вечном, бессмертном «фоне» словно бы приобретают тоже некую вневременную, загадочную притягательность, - аккомпанемент «сгустка культуры», «вечного города» придает действию особый аромат и шарм.

    А само действие — отнюдь не гламур, а снова — жизнь: глядись в нее, как в зеркало, любуйся ее уродствами, слушай ее дикие крики, восторгайся ее красивыми женщинами, сходи с ума вместе с ее сумасшедшими. Судьба эмигранта волнует автора — он превосходно знает эмигрантскую психологию, ярко живописует эмигрантскую трагедию. Чужбина — это не родина. Время не отмотаешь назад. Эми, героиня «Ни ты, ни я», внезапно слышит песню, что пела ей когда-то мать:

    «Песня колыбельная,

    Свечка поминальная.

    Ты давно ли маешься,

    Душа моя печальная?»

    Так философские «восточные», символические стихи уступают место голосу, исторгнутому из самых недр тоски, из самой сердцевины любви и памяти.

     

    Название книги - «Лук Будды» - вызывает в памяти строчки поэта:

    «Достигнутого торжества

    Игра и мука -

    Натянутая тетива

    Тугого лука» (Б. Пастернак)

    Лук Будды — натянутая тетива меж спокойствием и страстью. Между верностью и предательством. Между Западом и Востоком. Между жизнью и смертью.

    Эта книга — одновременно и урок, и воспоминание, и вереница картин в музее времени, и резкий ветер, и нежное прощальное объятье. Ею можно молиться, утешать и благословлять. Я бы сказала, перефразируя папу Иннокентия XII -го, что бросил Веласкесу, когда тот закончил его портрет: «Troppo vero!» - «Сликшом правдиво!»: «Troppo umano» - «Слишком человечно».

     

    Но в искусстве никогда и ничего не бывает «слишком».

     

    Елена Крюкова

     

    РецензииСЕРГЕЙ ТАСК: «ЖЕНСКИЕ ПРАЗДНИКИ»

    Елена Крюкова 2012.05.21 09:15 0 0

     

     

    Писатель — это прежде всего интонация и ритм. То есть, чисто музыкальные вещи.

    Взгляд и слух находятся очень рядом, но пространства, которыми они владеют, одновременно и в родстве, и в соперничестве: немногим литераторам удается преодолеть момент сенсорного и стилистического соревнования между «музыкой» и «живописью» в тексте — и выявить их подлинную и драгоценную гармонию.

    Сергею Таску в книге «Женские праздники», мне кажется, это удалось сделать. Я так вижу его стиль: сочетание ненавязчивой, скрытой внутренней ритмики, близкой к почти поэтической аллитерации, и легкой «поступи» естественной человеческой речи — с ее дыханием и задыханиями, с ее перебивами и повторами, с ее неожиданностями внутри плавного течения и взрывоопасными акцентами — на фоне спокойствия непринужденного повествования, - и это все, конечно, область чистой музыки (или, если хотите, чистой поэзии). Поэзия в прозе — это превосходно; давно уже замечено, что наиболее прекрасное в искусстве рождается на стыках жанров — добавлю: и на стыках интонаций.

    Мне трудно отдать предпочтение «музыкальности» какой-либо повести в этом сборнике, согретом неподдельной, искренней любовью к людям. Но дело здесь даже не в изяществе музыкального слога. Сергей Таск прежде всего изначально ЛЮБИТ ЖИЗНЬ, это реальная энергетика его текстов, и эта «традиционная» для писателя любовь, «положенная» и предназначенная ему от сотворения искусства, и есть главный, кардинальный смысл существования этой прозы — ЖИВОЙ, несконструированной; гибкой, как лоза, и в то же время предельно точной в определениях и положениях.

    Таск соединяет в своей прозе мужскую жесткость фиксации бытия — и удивительную нежность, мерцающую импрессионистичность палитры, при помощи которой он изображает ситуации и обычные, и оригинальные. Он умеет найти уникальность в обыденном; не теряя ни чувства юмора, ни затаенной печали по происходящему, набрасывает он абрис жизни «донжуана» Женьшеня («А на Петровке было бы дешевле»):

    «Застав хозяина без штанов, она стала перед ним на колени, как перед иконой, и совершила ритуал, вследствие чего Женьшень, старше ее вдвое и, между прочим, консультант по юридическим вопросам, воспарил духом и телом, а его судьба устроилась на ближайшие десять лет. Насколько я мог понять из его рассказа, он был покорен эдемской простотой отроковицы — она так истово целовала свое новое распятие, что не слыхала ни веселой перебранки на террасе, ни тонких всхлипов чайника из кухни. Кончив дело, она облизнула по-детски припухшие губы и, тряхнув перед зеркалом мелкой рыжей стружкой, произнесла задумчиво: «А на Петровке было бы дешевле».

    Что было бы дешевле на Петровке, так и осталось не проясненным, зато о некоторых обстоятельствах накануне исторического события, которое, как известно, бывает раз в жизни (все предшествующие не в счет), можно говорить более или менее определенно. Но прежде несколько слов о моем приятеле. В нем причудливо соединялись два равносильных свойства — чувство социальной справедливости и махровый мужской эгоизм.»

    Анастасия, Светик, Алатырцева — вереницей проходят женщины в жизни Женьшеня (и в самом имени героя, кроме подчеркивания природной мужской силы — корень, мощь, непобедимость! - скрыто и тайное, женское в этом музыкальном «жень»...), и, при всей узнаваемости типажа, открываешь в нем новое: беззащитность, упоенность жизнью, да и, по сути, невозможность жить иначе. И прощаешь ему его «неверности» - именно из-за этой удивительной любви к жизни — авторской любви, которую автор легко и непринужденно переносит на своего героя.

    Взаимоотношения мужчины и женщины — лейтмотив книги; Таск не то чтобы анализирует их — он любуется ими, вертит и так и сяк, рассматривает их грани и оттенки, как придирчивый ювелир разглядывает игру самоцвета — дело своих рук:

    «Некрасивая женщина — это такой торт-сюрприз: платишь копейки, и весь в креме. Сколько нежности! Какая отвага! Он мог делать с ней всё. Не было такой фантазии, на которую она сказала бы «нет». За месяц капитан сдал экстерном полный курс любовных наук.

    Восемь лет супружеской жизни псу под хвост! Чего стоили Марусины соболиные брови или золотистые волосы до копчика, если за прикосновение к надменно вздернутой грудке можно было схлопотать по физиономии! Какой урок для всех нас, охотников за приключениями. Господа, довольно гоняться за миражами! Полюбите некрасивых, и вам воздастся сторицей! Что-то в этом есть: теплое стойло, овес из рук. Мечты-с.» («Возвращение в строй»)

    Страшным ударом в сердце читателя, отнюдь не ждущего такой внезапной, открытой и жесткой трагедии, звучит рассказ «День ангела». Главная героиня, провинциалка Маша, ставшая московской проституткой, в финале рассказа толкает мать, продавшую ее в столицу на мученическую жизнь ежедневно терзаемой мужской «подстилки», в раскрытое в ночь окно. Эта проза уже не нежная, не раздумчиво-грациозная; ее жесткость и даже жестокость потрясают, но и просветляют — катарсис здесь достигается «от противного»: чем гаже герои, истязающие Машу, тем отчаяннее и правдивее становится ее финальный поступок — убийство матери. Написанная просто и стремительно, повесть напоминает короткометражную драму, где герои и события очерчены двумя-тремя штрихами, но зато запоминаются надолго: «Утром Бифитер отвез ее в больницу. Дежурный хирург, вчерашний студент, прославившийся тем, что станцевал вальсок с покойницей в морге, штопал ее, глотая сопли, как маленький. Утешала зеленая бумажка в кармане такого же зеленого замызганного халатика. Через час Машу увезли «домой». А через неделю она уже обслуживала своего первого регулярного клиента. Пыталась ли она сказать «нет»? После «расширенного педсовета» больше не пыталась. Хотела все кончить одним махом, но духу не хватило.»

    Страдание женщины, занимающейся «древнейшей профессией», изучается Таском подробно и деликатно, хотя слова для изображения подробностей и деталей подобных жизней он находит часто прямые и нелицеприятные: «Но попадались и такие, от которых она уходила, как потрепанный бурей фрегат. С некоторых пор она носила в сумочке иголку с ниткой и запасные колготки. Не говоря уже о трусиках. (Ущерб возмещался, это входило в правила игры.) С истинными повелителями саванны было связано другое Ноннино открытие. Ей нравилось быть объектом грубой похоти. Ее пьянило ощущение власти. Власти и опасности. Она была укротительницей и потенциальной жертвой в одном лице. От нее зависело, подчинится ей этот косматый зверь или разорвет на клочки. В эти минуты она сама становилась звероподобной: царапалась, кусалась, визжала, изрыгала непотребные слова, чем еще больше подхлестывала себя и доводила до исступления обезумевшее животное.

    Можно ли утверждать, что она нашла себя в новой профессии? В той жизни она всего стыдилась. Возраста. Тела, сочного, как похабный анекдот. Даже своего имени, бессмысленного, как детская пустышка. И вдруг пришло освобождение. Она была желанна, она была востребована.» («Переход»)

    Интересен «Шипсхэд Бэй» - рассказ от первого лица, от лица художника, прилетевшего в город своей мечты — Нью-Йорк. Здесь сочные и яркие диалоги, то в темпе Allegro, то ленивые и спонтанные; неожиданный финал, в духе рассказов О'Генри, заставляет на секунду оцепенеть. Таск, я так поняла, вообще мастер жестких и неожиданных, сюрпризных финалов; в то же самое время они вполне логичны — автор часто подводит читателя к разрешению событий не детективным наращиванием грубого саспенса, а внутренними, тайными перемещениями чувств, богато и «слоисто» накладывающимися друг на друга. Эмоциональная палитра Таска щедра и безусловна.

    Пьеса «Паучок» (мужская фантазия) и повести «Ракурс» и «Синхрон» сталкивают нас с еще одним даром Сергея Таска — философским: автор не только виртуоз в изображении «живой жизни», но, искусно жонглируя ее смыслами, поданными через призму конкретных диалогов, раздумий, событий, преподносит нам скрытые ее уроки без грана дидактики.

    Книга Сергея Таска, думаю, несомненная писательская удача. Это настоящее произведение искусства, радость для читателей-гурманов и для тех, кто только откроет для себя, в лице автора, современную русскую интеллектуальную прозу.

     

    Елена Крюкова

     

     

    РецензииВыжить и спастись

    Елена Крюкова 2011.09.16 16:56 0 0

     

    жизнь, судьба /

    http://exlibris.ng.ru/lit/2011-09-15/6_trepanation.html?mpril

    ВЫЖИТЬ И СПАСТИСЬ

    Александр Коротенко. Трепанация: Роман.
    – М.: Время, 2011. – 240 с.

    Роман Александра Коротенко (р. 1960) «Трепанация» представляет собой попытку показать самые больные, «воспаленные» моменты человеческой жизни.

    Лобовое столкновение судеб в громадном море социума – вот мегаобраз этого необычного текста.

    Тщательно, я бы сказала, дотошно-исследовательски изображены переплетения этих судеб – и весь спектр сопутствующих эмоций: от страха до умиления, от великодушного прощения до открытой вражды и даже убийства.

    Автор умеет пользоваться приемом «фотографического снимка жизни». Более того – он основной.

    В книге есть и философия. Герои, рассказывая даже об обыденных вещах, склонны высоко философствовать. Может, это голос самого автора? Философия любви как болезни, которую человечеству надо избыть... Где выход? Где излечение?

    Значит ли это, что автор поставил себе цель – как можно подробнее рассказать о трагедии, которая суть жизнь каждого из этих людей, героев книги, а шире – каждого из нас, ведь каждый из нас может оказаться на их месте?

    От психологии отдельного человека к психологии общества – вот, думаю, скрытая задача этой прозы, тайное кредо автора. Он взялся за труднейшую – со времен Достоевского и Кафки – тему одиночества, затерянности, любви-ненависти, оставленности человека в этом мире, нужности (или ненужности) его своим современникам, своим близким.

    Утрата семьи побуждает героя к собственной смерти. Он в проливной дождь едет на дачу, чтобы там умереть. И его машина сталкивается на мокрой дороге с машиной священника. Итак, Иван не умер, но зато в начале третьей части романа он – убийца; и не есть ли именно это – не физическая, а самая страшная – духовная – смерть человека?

    Библейская заповедь «не убий» в жизни Ивана становится с ног на голову. Библия одна, но «каждый пишет свою Библию». Более того: каждый пишет ее своей жизнью – и своей смертью.

    Итак, столкновение – лейтмотив всей книги. Сталкиваются машины Ивана Острова и отца Феодосия. Оба получают травмы. Сталкиваются разные философии, разные мировоззрения – часто антагонистические (не верящий в Бога Иван оказывается наедине со священником и вынужден слушать его мысли вслух о религии, вере, Боге). Сталкивается сам священник с чем-то таким пугающим и отталкивающим внутри Церкви, которой служит, – зачем тогда от епископа он возвращается безобразно пьяный и унижает себя? Сталкиваются с врачом-психологом разные люди, и великое искусство психолога – помочь каждому, не истратившись на первого же пациента до конца, до дна души.

    А ведь и священник, и психолог должны делать, по сути, одно дело на земле: излечивать, исцелять душевные страдания человека, помочь ему найти дорогу из тьмы к радости. И в нашем безумном Мире Столкновений важно, идя вперед, не столкнуть другого человека с дороги, не разбить ему не только голову, но и жизнь. Вся сущностная сверхзадача романа выражена в единственном вопросе: «Как спастись? Где спасение?»

    Роман необычный. Страшный. Написанный просто, просто до лаконизма документа, до сухости протокола – и от этого текст еще страшнее. Меня книга притянула неподдельной серьезностью, мужской жесткостью, психологической сложностью при наличии простого, естественного, прозрачного письма.

    Елена Крюкова

     

    РецензииРОМАН О ПОЛИТИКАХ: ВЫСОКИЙ ОБМАН И НИЗКАЯ ПРАВДА

    Елена Крюкова 2011.09.02 18:25 7 2.49

     

    “Эксперимент” Леонида Подольского - собственно, сама по себе книга-эксперимент. Рассказать о политических перипетиях в художественной форме так, чтобы читателю была предъявлена правда жизни в наиболее убедительном (и узнаваемом!) формате, и одновременно соблюсти законы романного жанра, где – герои, интересность повествования, выстроенность сюжета и композиции – задача не из легких.

    Автору удалось справиться с ней.

    Читать далее

     

    РецензииКУКЛЫ И КУКЛОВОД

    Елена Крюкова 2011.03.15 17:07 0 0

     

    Увеличить

     

    КУКЛЫ И КУКЛОВОД

     

    Ирина, вышла твоя новая книга "Божьи куклы" - в издательстве "Эксмо", по праву считающимся одним из лучших и масштабных российских издательств. Какие чувства владеют тобой сейчас?

     

    Лена, сказать, что я счастлива, значит, ничего не сказать. Книга получилась просто чудесная. Великолепный дизайн обложки Ульяны Колесовой, которая приняла к сердцу эту книгу и прочувствовала ее как свою собственную. Как правило, мнения об обложке у издательства, автора и дизайнера сходятся не всегда – а тут получилось единогласно. Замечательная аннотация к книге. Все чудесно. И надо тебе сказать, для меня ЭКСМО издательство №1 и как для писателя, и как для литературного агента. Они выпускают книги всегда в срок и стараются сделать это хорошо. Остается только пожелать, чтобы книга понравилась и читателям.


    Писатель, выпустивший книгу, - понятно, счастливый человек. Каково послание этой книги, что в ней, под ее обложкой таится - какие секреты и драгоценности для читателя?

    Знаешь, Лен, думаю, что читатель должен решить эту задачу сам. У каждого свои секреты и драгоценности или их отсутствие. Под ее обложкой жизни обыкновенных людей с их радостями и горестями, маленькими трагедиями, большим счастьем, смешными и забавными историями.


    Интригующие название - "Божьи куклы"... Это символ? Метафора? Сразу вспоминается старое русское ругательство - "чертова кукла". А здесь - куклы Божьи: это все мы, люди? Таково название ключевой повести книги, так?

    Так, да не так. Управляет ли нами небесный Кукловод или нет - каждый должен решать для себя сам. И делать свой выбор. Если его не делать, сделают за тебя. Все просто. Можно менять судьбу или всю жизнь жаловаться на то, что ничего не происходит. Хотя… ситуации бывают разные… Иногда и провидение спасает, и божественная рука дарует утешение и новый шанс… Тут все зыбко и неосязаемо. Структура бытия постоянно видоизменяется.


    Ты автор нашумевшего романа "У нас есть мы" - на довольно опасную и непростую тему необычной любви. Ты ищешь необычные, острые, волнующие темы - или они к тебе приходят сами?

    Я пишу об обычных людях, которые меня окружают в моем мире. Они все разные. Остра ли тема однополой любви? А тема взаимоотношений мусульманина и христианки? А язычество в современном мире? А может быть, некий политический роман про президента и депутатов можно было бы считать острой и опасной темой? Нет тем не волнующих, есть темы ненужные здесь и сейчас. Хотя – как написать, наверное. Наверняка производственный роман про завод резиновых изделий №1 тоже можно написать так, что все будут смеяться, или так – что никто не купит книгу, а только недоуменно пожмет плечами и отойдет от книжной полки. «У нас есть мы» - роман про любовь и нелюбовь, про стремление человека к гармонии и счастью, про детские и взрослые трагедии… Для меня это наивысшая песня любви к миру, которую я написала.


    Ты владеешь форматами и рассказа, и повести, и крупной формы - романа. Это доказательство мастерства писателя. А тебе самой что ближе? Рассказ или роман?

    Не знаю. Это зависит от идеи. Каждый замысел требует своего формата.


    Ты много путешествуешь. Видишь разные страны. Разные обычаи и традиции. Огромная радость - путешествовать; что для тебя путешествия - отдых, впечатления, собирание материала для новых книг, встречи с друзьями?

    В первую очередь путешествие - это отдых. Я никогда не читаю и не пишу в это время. Разумеется, я примечаю какие-то детали, слова, жесты разных людей, интересуюсь культурой и историей, мифами той страны, куда попадаю. А еще – это путь к себе через познание окружающего мира. Это интересные беседы и общение, дегустация другой страны: ее вкуса, запаха, цвета…


    Кто из мастеров современной русской литературы тебе особенно дорог и близок? Кого бы ты могла назвать своими учителями или единомышленниками?

    Мне нравится, как пишут Ольга Славникова и Марина Палей. Недавно я открыла для себя еще нескольких авторов. В их числе Ульяна Гамаюн и Алена Жукова. Отдаю дань творчеству Эдуарда Кочергина, Юрия Буйды, Светланы Алексиевич. Привлекли меня новые книги Марии Галиной и Мариам Петросян.


    Кроме того, что ты яркий писатель, ты еще и успешный (и уже известный) литературный агент. Работа литагента отнимает много времени и сил. Как ты справляешься с этим? В сутках же не 48 часов...

    Очень просто: работаю до изнеможения, а когда уже нет сил – отдыхаю, сколько необходимо и сколько получается. На самом деле моя работа меня бодрит и заряжает энергией. Она сродни творчеству. Я помогаю хорошим книгам появиться на свет, так что я в своем роде книжный акушер)). Я горжусь теми книгами, которые выходят с моей помощью. Мне нравятся эти тексты, обложки, сами авторы. Многие из них (нет, вру – все) становятся моими лучшими друзьями. И чем больше их, тем я счастливее. Меня окружают чудесные талантливые люди, чего еще можно желать?!


    Какое культурное событие последнего времени произвело на тебя самое сильное впечатление? Фильм? Прочитанная книга? Премьера спектакля? Вернисаж? Вообще, какое из искусств тебе ближе всего - и более всего вдохновляет, помогает писать книги?

    Мне близки все искусства, какие-то более, какие-то менее. Из последних, пожалуй, музыка. Ближе всех – литература, драматическое искусство, живопись. Что помогает, так сразу и не скажешь – каждый раз это новые истории, новое вдохновение, симбиоз разных случайностей и закономерностей. Самое великое искусство, вдохновляющее меня – это природа, создавшая человека и все вокруг. Наш мир – вот великий и непревзойденный акт творения, который хочется воспевать.


    Вернемся к твоей новой книге. Тебе самой, автору, что в ней дороже всего?

    Думаю, мне дорого все, но главное в этой книге – повесть «Божьи куклы», которая и дала название сборнику.


    Ты исторический оптимист - или пессимист? Живем ли мы внутри Апокалипсиса - или все-таки преодолеем полосу цивилизационной, исторической тьмы, и нас ждет радость и выход в новый круг света? И есть ли в твоих книгах вот это - присутствие света, надежды? Многие устали от безвыходности...

    Я оптимист. И еще какой! Я верю в то, что с человеком случается то, во что он верит. Если в плохое – дано ему будет, в хорошее – аналогично. Кому рай, кому Апокалипсис, каждый выбирает для себя сам. И я не живу в «цивилизационной тьме» (какое странное слово – похоже на канализацию) и не ищу выхода. Я радуюсь тому, что у меня есть здесь и сейчас. Знаешь, говорят, что кто-то кричит «Ах, кризис все разрушил. Мы не можем ничего добиться. Выхода нет!», а кто-то зарабатывает на нем большие деньги. Надо просто увидеть свои возможности, пожелать их воплотить и начать действовать. Тогда мир сам предложит тебе поддержку. Он неласков только к ленивым.


    И, наконец, традиционный, но важный вопрос: твои творческие планы?

    Я пишу сейчас новый роман. Ощущаю его очень знаковым для себя и важным. Боюсь взять неверную интонацию, поэтому двигаюсь медленно и скрупулезно, выверяю все до мелочей. И это притом, что я в принципе не отличаюсь большим терпением. Удивительно! Есть и еще несколько задумок, но о них промолчу. Воплощение задуманного – вещь сакральная. А там посмотрим.

    Интервью брала Елена Крюкова

     

    РецензииИльдар Абузяров - "ХУШ"

    Елена Крюкова 2010.09.06 17:36 0 0

     

    Увеличить

     

    КОВЕР СТРАХА И РАДОСТИ

    На Востоке есть пословица: “Алмаз, зажатый в кулаке, ранит не руку, а сердце”.

    Роман Ильдара Абузярова “ХУШ” - такой алмаз.

    А может быть, это ковер, роскошно вышитый умелой, точной рукой истинного художника; и что изображено мастером на расстеленном перед нами огромном ковре?

    “Жизнь, конечно, что же еще”, - скажете вы.

    И не ошибетесь. Да, жизнь; современная жизнь. Наша с вами жизнь. Простая и насущная, как хлеб; страшная в простоте своей, как выстрел. Как – взрыв.

    Сам автор – один из героев романа. А роман – о молодых людях, о – почти детях, что задумали совершить неслыханный, невиданный по жестокости и дерзости теракт.

    Дети эти – мусульмане. Ребята из мусульманских семей.

    А все действие книги происходит в Питере. В Санкт-Петербурге. Городе, издавна мистическом, астральном, призрачно-знаковом для русской истории и литературы.

     

    Читать далее

       

      РецензииИрина Горюнова -

      Елена Крюкова 2010.09.06 17:15 0 0

       

      Увеличить

       

      ЗАДУМАТЬСЯ О ЖИЗНИ И СМЕРТИ
      (о романе Ирины Горюновой “У нас есть мы”)

      Передо мной одна из немногих – за последнее время – книг, где автор НЕ ПОБОЯЛСЯ не только поставить сложные вопросы (для этого можно не быть художником, а достаточно быть социологом, журналистом, психологом...), но изобразить – наряду с рациональным, реальным, узнаваемым – иррациональное.
      Читать далее

         

        I do blog this IDoBlog Community

        Соообщество

        Новички

        avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
         

        Вход на сайт