Warning: assert() [function.assert]: Assertion "" failed in /home/u185986/litliveru/includes/defines.php on line 27

Warning: session_start() [function.session-start]: Cannot send session cookie - headers already sent by (output started at /home/u185986/litliveru/includes/defines.php:27) in /home/u185986/litliveru/libraries/joomla/session/session.php on line 425

Warning: session_start() [function.session-start]: Cannot send session cache limiter - headers already sent (output started at /home/u185986/litliveru/includes/defines.php:27) in /home/u185986/litliveru/libraries/joomla/session/session.php on line 425

Warning: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/u185986/litliveru/includes/defines.php:27) in /home/u185986/litliveru/libraries/joomla/session/session.php on line 428
Ионыч в футляре | ЖЛ-кумиры | Живая Литература

Живая Литература

abb3815f
avatar

ЖЛ-кумирыИоныч в футляре

Елена Сафронова 2010.09.05 19:35 4 0.1

 

Нынешний 150-летний юбилей А.П. Чехова – хороший повод поговорить о непреходящей актуальности его творений. И о чеховских типажах, что отлично вписываются в панораму современной жизни, несмотря на все проявления технического прогресса. 

Портрет современного ренегата от литературы.

Вот и всё, что можно сказать
про него
.
А.П.Чехов. «Ионыч».

Я знала одного чеховского героя. Вообще-то, он здравствует и поныне, и остается тем же собирательным образом чеховского героя вечного рассказа «Ионыч». Сказать точнее, собирательным образом собирательного чеховского героя: этот персонаж в действительности содержал в себе не только Ионыча. В нем кое-что от Дмитрия Старцева, кое-что от каждого члена семьи Туркиных - Веры Иосифовны, Ивана Петровича и Екатерины Ивановны. Судите сами:

Он приехал в наш город издалека, в точности как Ионыч в С. – а про культурный фон нашего города лучше Чехова не скажешь: «… в С. есть библиотека, театр, клуб, бывают балы, что, наконец, есть умные, интересные, приятные семьи». Констатирую, что для нашего героя приезд в С. был действительно культурным прорывом. В месте рождения жизнь его пошла бы по кардинально другому сценарию. Лучше, хуже – теперь уже неведомо, но иначе. Наш герой в юности был честолюбив и одарен литературно. А главное преимущество города С. – то, что от него рукой подать уже до города М., географического, политического, духовного и культурного центра нашей родины. На него, на город М., вечно указывают стрелки личных компасов честолюбивых и одаренных Дмитриев Старцевых.

Вторым прорывом в жизни нашего героя была заочная учеба в том единственном вузе страны, что обладает «лицензией» на выпуск профессиональных работников слова. И тут с нашим Дмитрием Старцевым случилось нечто странное. Он изобразил из себя трепетную героиню Чехова – Екатерину Ивановну. Екатерина Ивановна, Котик, хотела ехать в консерваторию – поехала и вернулась в С. Наш герой хотел учиться в столице – отучился и вернулся в С. Литературная мизансцена зеркально повторилась в реальности. Большой мир не принял чеховских героев, или он оказался для них слишком масштабным?.. Так или иначе, но прорыв молодого, талантливого, честолюбивого Старцева завершился плавной траекторией полета книзу, движение вперед прекратилось – а ведь именно тогда у нашего героя был шанс построить свою жизнь по третьему сценарию (не тому, что уготован был ему на родине, не тому, что мог ему предложить город С.).

Но сценарий нашему Старцеву достался четвертый - тот, который предугадал для его литературного «прообраза» Антон Павлович. Не чудо ли, что авторы средней руки «тянут» в литературу образы, плохо или хорошо копирующие живых людей, но что гениальный автор рождает персонаж, обрастающий плотью и кровью, обретающий право на жизнь, гражданство, имя в паспорте?.. На глазах изумленных читателей Чехова это чудо свершилось спустя более чем столетие после написания рассказа «Ионыч».

Выбирал будущую дорогу наш «Старцев» сам. Вероятно, библиотека, театр, клуб города С. показались нашему герою достаточной для проявления его таланта ареной. Небольшой и уютной, тогда как арена города М. велика, грязна и опасна, бывает, и хищники на ней устраивают голодные танцы… Ведь, подобно земскому доктору Старцеву, наш герой принес в патриархальный уголок багаж прогрессивного знания – профессионального литературного образования. Вплоть до 90-х годов прошлого века в городе С. признавалась лишь одна литература – реалистическая, лишь одна лирика – пронизанная народными и гражданственными мотивами. Смысл реализма до недавних пор состоял в том, чтобы написать абсолютно достоверно нереальную картину с правильной идеологической базой, что идеально воплощала в жизнь Вера Иосифовна: «…читала о том, чего никогда не бывает в жизни, и все-таки слушать было приятно, удобно, и в голову шли всё такие хорошие, покойные мысли». Такую литературу творили деятели пера города С. Сказать честно, их было немного. Такую литературу, скажем больше, формировали в своих представлениях и поучениях (если о таковых просила пишущая молодежь города С., также малочисленная) писатели города С., гневно отметая все, что кроме. Литературная жизнь города строилась по схеме: «…Вера Иосифовна… писала повести и романы и охотно читала их вслух своим гостям».

О, в таких декорациях талант и познания нашего героя заблистали бы – и заблистали - ярчайшими красками!..  

Наш герой нашел себе место применения. Это была литературная площадка, созданная в начале 90-х годов как альтернатива «официозу». «Лицензированный» знаток и поэт пришелся ко двору в оппозиционном литературном кружке. Наши деятели полагали, что их кружок – конфронтация для официально признанной, но замшелой провинциальной литературы. Ах, знаете ли вы, что такое провинциальная литература! Нет, вы не знаете всего, что собой являет провинциальная литература! Это… черт возьми, не знаешь, как и сказать без метафизики… это магическая страна, сплошь состоящая из декораций, а декорации в ней, даже если вроде бы меняются, всегда одни и те же. Они же растут из магической почвы, которую ничто не изменит. Таков закон литературной почвы: «…Вера Иосифовна… писала повести и романы и охотно читала их вслух своим гостям».

И доктор Старцев писал стихи и охотно читал их вслух своим гостям. Он был романтиком, а не реалистом. Он бунтовал против изображения реальности скудными реальными художественными средствами. Он прибегал к радужным краскам и мифологическим картинам, у него и битвы, и смерть, и любовь выходили одинаково прельстительно. И в итоге – «читал о том, чего никогда не бывает в жизни, и все-таки слушать было приятно, удобно», только в голову шли беспокойные мысли о том, как, оказывается, иногда здорово и красиво бунтовать. Подавать голос «против», сидя в уютном кресле, под крышей, в мирную пору - ведь у Дмитрия Старцева и его товарищей была своя территория для занятий литературой.  

На своей территории «Туркины принимали гостей радушно и показывали им свои таланты весело, с сердечной простотой». Наш герой был особенно радушен и очень любил показывать свои таланты. Одним из его талантов было – просвещать культурные круги города С. по литературе. Наш Дмитрий Старцев охотно транслировал городу С. то, о чем, по его словам, давно знают в городе М., показывал, как думают и считают в городе М. И когда дипломированный специалист смело оценивал чье-то творчество (неважно, земляка ли безвестного, либо звезды первой величины), спорить с ним не полагалось – как с диагнозом доктора Старцева. Чужой «диагноз» он объявлял ошибочным, так как никто кроме него не обладал необходимыми для такой дерзости познаниями.

Главным же его талантом было проводить различие между Поэтами и остальными. На правах выученного поэта, пресерьезно, как мальчик Пава «Умри, несчастная!», - он произносил: «Так Поэт не может поступать!». Но если сельский мальчик Пава вряд ли мог бы развить высказанную им мысль, так как она была для него затверженным постулатом, то наш Дмитрий Старцев умел показать Поэта лицом. Для того у него выработана целая система. Для начала, для разминки - привычка панибратски называть великих ушедших поэтов по имени-отчеству: Сергей Александрыч, Александр Сергеич… Исподволь закладывалась мысль об его априорном равенстве с ними. Поэт – это тот, кто к призраку покойного Шекспира имеет право обращаться: «Dear Billy!» - в то время, как прочие лежат ниц.

Далее, после подготовки на тенях классиков, Дмитрий Старцев современников, в особенности тех, кто ему преподавал, попросту называл: «Старик Икс!». Поэт – это тот, кто за руку знаком с культурными авторитетами и не даст забыть об этом знакомстве. Не все авторитеты одинаково достойны. Про тех, кто ему почему-то был неприятен, Дмитрий Старцев отзывался поистине смело для провинции!: «Игреков? А кто он такой? Даже не говори мне о нем!».

Но ведь и это еще не самое главное в создании имиджа Поэта! Самое главное – это загадочная «позиция Поэта», о которой с таким пиететом говорил Дмитрий Старцев. Впрочем, чаще всего он использовал отрицательную формулировку: «Не позиция Поэта», - когда в стихах звучало нечто, по его мнению, способное повредить авторитету Поэта в целом.

О, в этой тонкой материи черт ногу сломит, поэтому возьму на себя смелость объяснить. «Позиция Поэта» триипостасна: 1) в стихах (симулякре публично-ориентированной деятельности) Поэт не может позволять себе высказываний, роняющих его престиж или заставляющих усомниться в его нравственности. 2) В действительности Поэт не может жить как обыватель – ему дозволено все, и законы нравственности для него не существуют. 3) Свое отрицание нравственности Поэт может и должен исповедовать, но не имеет права провозглашать (а то, глядишь, вдруг его «расшифруют»!).

Иными словами, позиция Поэта – быть выше толпы. Признаться, позиция-то не новая. Поэт Валерий Брюсов ее расписал в своих «трех заветах», а наш Дмитрий Старцев, конечно же, в своем творческом институте наследие Брюсова проходил. Однако всякий, кто находит эгоцентрической позиции Поэта практическое применение, по-своему немножко экспериментирует, запуская личный  «пилотный проект» под слоганом: «Никому не сочувствуй, сам же себя возлюби беспредельно».

Когда наш герой потерял свою яркую индивидуальность «Дмитрия Старцева» и стал нарицательным «Ионычем»? Мало кто из окружающих это заметил – а сам он в первую очередь «проглядел». Боюсь, что это случилось тогда, когда он выработал для себя фарисейскую «позицию Поэта» и стал ее широко применять. Секрет один в мире действует повсеместно: невозможно удержаться на наклонной плоскости; невозможно быть безнравственным «самую чуточку», «ради имиджа», «ради адреналина», «ради поэтического вдохновения» либо «ради опыта».

«Прошел час, другой… прошло больше года… прошло несколько лет». Вы не поверите, сколько лет прошло! Наш герой стал полноценным Ионычем. Легко узнаваемым в городе, встречаемым всегда в одних и тех же местах, исполняющим всегда одни и те же функции. Он традиционно воспринимался распорядителем круга любителей передовой литературы. У него даже смешок выработался характерный, «ионычевский» - брезгливо-высокомерный: «Хю-хю-хю!». Не поверите, такое мощное оружие оказалось – и щит, и меч одновременно!..

Дело в той банальности, что мир не стоит на месте. И даже город С., хоть и выглядит законсервированным, особенно на фоне бурной реорганизации города М., тоже меняется. Пусть медленно и косно, однако втягивает всею своей болотистой почвой признаки и симптомы воздуха. А ведь искусство, творчество – оно неосязаемое. Иные уподобляют его кислороду, иные – летучей и благотворной субстанции флогистона… Короче говоря, творческому духу кордоны не поставишь. Даже в городе С. возникли новые литературные течения, улавливающие всеобщие потоки сознания, эдакую «мировую душу», о существовании которой догадался, опять-таки, Антон Павлович Чехов. Литература города С. внезапно устремилась вне города С. и даже дальше города М. Мир прислал городу С. большой и горячий привет (порцию флогистона). В глубинку пришла популярная – поэзия: верлибры, метаметафоры.

Но романтик Ионыч этого не заметил. А может быть, заметил. Но на то же он и позиционировал себя романтиком, чтобы вечно быть «против всех»! Это на словах (помните – «позиция Поэта должна звучать так, чтобы к ней невозможно было придраться!»). А на деле? Еще проще.

Для чего Ионычу перестраивать свой образ мыслей, структуру творчества, пополнять знания, совершенствовать слог, если «в мягких, глубоких креслах было покойно, огни мигали так ласково в сумерках гостиной», и вокруг него всегда сидели благодарные слушатели? Их было мало. Но один из постулатов Ионыча – что литература вообще и поэзия, которой он служил, в частности, нужна узкому кругу людей, способных ее понять. Он его провозглашал часто. Это был универсальный ответ на неудобный вопрос: «Вы печатаете свои произведения в журналах?».

Тут в нашем герое пробуждалась тонная Вера Иосифовна. И он весомо отвечал: «Нет, я нигде не печатаю. Напишу и спрячу у себя в шкапу. Для чего печатать?». И правда – ведь это же деяние, трата усилий! Да вдруг еще растраченные усилия обернутся против тебя же? Скажем, где-то за пределами города С. прочитают его печатные вирши и пожмут плечами, а то и заявят открыто, что это ерунда. А тут – приятное окружение, всегда держащее ладони готовыми к аплодисментам…

Единственным отличием от описанных Чеховым реалий было отсутствие средств у нашего Ионыча. У него не возникло за все годы духовного лидерства литературного кружка города С. ни коляски, ни рысаков, ни кучера Пантелеймона в бархатной жилетке, ни врачебной практики. И, скорее всего, он давно забыл свою первую профессию – человеческую, кормящую. Но он твердо знал, что литературой средства не зарабатываются – сие недостойно.

Нет, Ионыч несколько раз печатался. В двух литературных изданиях – журнале и газете – где его творчество появлялось чаще, с редакторами его связывала крепкая мужская дружба. Газета почила в бозе лет десять назад. Журнал – не из тех, что на слуху - в последний раз брал стихи Ионыча, кажется, лет пять назад.

Неужели у такого многообещающего поэта нет пути в другие «толстые» журналы?

«Толстые» журналы? «Хю-хю-хю! – сказал бы Ионыч. – Я сам себе толстый журнал!».

Почему бы такому подкованному автору не выступить с литературной критикой?

«Хю-хю-хю! А что тут критиковать?».

Этим ли «хю-хю-хю», щитом от мнения общества, мечом для ампутации ненужных антимоний, объясняется то, что имя Ионыча неизвестно за пределами С.?

Возможно, Ионыч не так честолюбив, как представлялось поначалу? Возможно, он живет в гармонии с собой и миром? И ему не нужна мишура? Но почему же он не бросает своих «занятий» и «читок» на площадке, держащейся по инерции? Просто, видимо, наш Ионыч остановил рост своего честолюбия на самой удобной для него планке. Как доктор Старцев остановил рост своего гиппократова искусства, когда ему стало лень и незачем профессионально расти. Быть может, сегодня наш герой оснастил свою речь хотя бы новыми именами-отчествами всероссийских «Иксов», «Игреков», «Зетов»? «Надежд современной литературы» все прибавляется, да и Пантеон, к сожалению, ширится – покойтесь с миром, Алексей Максимович, Андрей Андреевич…

Но Ионычи не любят напрягаться.

Зачем напрягаться? Как крестьяне не могли противоречить земскому врачу, так литераторы, которые вечно будут «начинающими», не в состоянии спорить с авторитетом Ионыча. А те, кто доверился Ионычу, уж поверьте, в «начинающих» проходят до седин. Он уж позаботится, чтобы их творческое становление не зашло слишком далеко, не составило ему конкуренцию. Как доктор Ионыч позаботится, чтобы простолюдины не умирали, но пальцем о палец не ударит, чтобы у них сложилась хоть какая-то медицинская грамотность. В нашем Ионыче видна та же значительность языческого бога, которой Чехов наделил монстра, созданного его живейшим воображением.

Конечно, литературных богов и божков в городе С. теперь много. Их рождает уже упомянутая почва, напитанная колдовскими соками морока. Богам этим впору писать собственную «Теогонию», по примеру античного поэта Гесиода, рассказавшего нам «кухню» Олимпа - кто от кого произошел, отпочковался, кто кого предал, опередил, отодвинул; в общем, нормальный локализованный литературный процесс идет в городе С.

Но другие боги от кружка Ионыча далече. Кружковцам не с кем сравнить своего Ионыча. А может быть, не исключаю, на фоне иных идолов наш Ионыч – просто майский ландыш. И ведь верно, есть среди Поэтов существа куда мерзее!

Недавно я видела нашего героя. Он шествовал в… э-э-э… паб. С еще одним Поэтом. Тот проще, «позицию Поэта» не вырабатывал. Жил, являя собой гармоничное сочетание идиота, подонка и холуя (нередкое, увы, для творческих сфер). Пятнадцать лет назад этот тип «три-в-одном» заслуженно казался младому служителю муз, Дмитрию Старцеву, только прибывшему в город С., образцом ограниченности и самодовольства. Антон Павлович Чехов очень «любил» таких персонажей, и удавались они ему блестяще. Этот тип выведен, к примеру, в лице отставного урядника Василия Семи-Булатова, автора «Письма к ученому соседу», расстилавшегося: «Позвольте ж драгоценный соседушка хотя посредством сих старческих гиероглифоф познакомиться с Вами, пожать мысленно Вашу ученую руку и поздравить Вас с приездом из Санкт-Петербурга в наш недостойный материк, населенный мужиками и крестьянским народом т. е. плебейским элементом» и требовавшего от ученого соседа: «Это письмо должен  Вам доставить мой ключник Трофим ровно в 8 часов вечера. Если же привезет его пожже, то побейте его по щекам, по профессорски, нечего с этим племенем церемонится». Да и сограждане того, первичного, Ионыча все как будто кровные братья «три-в-одном». О беседе опустившегося Ионыча и никогда не поднимавшегося выше собственного корыта обывателя свидетельствует великий писатель: «Стоит только заговорить с ним о чём-нибудь несъедобном, например, о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и отойти».

Сегодняшний Ионыч доволен общением с обывателем, тупым и злобным. Ну, может, самую малость недоволен. Не зря же они в, так сказать, питейных заведениях общаются. Есть кое-какие вещи, которые в трезвом виде плохо делаются…

Вы, пожалуй, спросите меня: какой вред и кому принесло высокомерие и косность героя? И чего, собственно, хочет автор, написавший это эссе? А я отвечу вопросом на вопрос: а кому он таким образом принес пользу? А мне ответят: с общепринятой моральной точки зрения он не имеет права вредить, но и не обязан приносить пользу. Так он и не вредил в открытую – слава Богу, никого к себе цепями не приковывал, в рабов на собственной галере не превращал… Вредил только опосредованно, давая окружающим ложные ценностные ориентиры – оправдывал мерзости, подлости, подончества, если они были совершены Поэтами, либо просто отрицал очевидное – что были деяния Поэтов мерзостями, подлостями, подончествами… Уголовный и даже моральный кодекс здесь неприменимы, ибо у каждого своя голова на плечах, и уж как-нибудь «незабудку от дерьма» (сравнение Леонида Филатова) каждый сам должен отличать. Хотя Ионыч всячески старался представлять экскременты незабудками – то есть мешал неискушенным отличать одно от другого. Бог судья Ионычу. Он и сам пострадал от своих воззрений, искренне запутавшись в правде и лжи. Но если в хваленой ионычевой «позиции Поэта» была бы хоть йота справедливости, он бы понял, что он, поэт, должен людям, а не они ему.

Собственно, эту простую мысль автор и хотел выразить своим эссе. Ионычей вряд ли возможно переделать. Но если хоть в одной душе, доверчиво подсевшей на ладонь к Ионычу, возникнет сомнение в его полубожественной природе (Поэта) и бесспорной правде его вещаний, - эссе писалось не зря. Кстати, Ионыч не обязательно должен быть культурным деятелем. Он вполне может принадлежать своей исконной профессии – медицине. Столкновение с таким вот Ионычем может реально навредить. Зарок один – не сотвори себе кумира из числа человеков, не дай себя обмануть дутым авторитетом.

Мне скажут: делать даме нечего! Рассказ «Ионыч» разложен по полочкам в любом учебнике по литературе за девятый класс, а она велосипед изобретает, конструирует новые толкования... Ой ли? Разложен ли?

В школьной программе трансформация Дмитрия Старцева в Ионыча называлась ренегатством (буквально – отступничеством от своей натуры или веры). Забвение высоких идеалов, предательство самого себя, умерщвление живой индивидуальности, превращение ее в «мертвую душу», или же человека – в заводную куклу. Причину ренегатства несколько поколений советских педагогов (ведь рассказ «Ионыч» был обязательным элементом школьной программы) видело в среде, окружающей человека. «Судьба заброшенных в провинцию интеллигентов, которые постепенно опускаются в обывательское болото, - это судьба многих чеховских персонажей», - сказано в послесловии к рассказу «Ионыч» в уникальном издании рассказов и повестей Чехова: «Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1935 год». Гневный упрек в сторону «среды» - один из краеугольных камней марксистского тезиса «Бытие определяет сознание», внедренного во все советские науки. Учение «народного академика», мичуринца и агробиолога, Трофима Лысенко о воздействии среды на формирование живых организмов было сопряжено во времени с гонениями на генетику, которые он же в огромной степени и инспирировал. Педалирование степени воздействия среды на героя в литературоведении – своего рода лысенковщина от литературы – владело аналитиками долго: мол, в дореволюционной России, при царизме, все живое поглощалось мертвой средой…

Нет давно в России царизма, нет и жесткой географической ограниченности провинции. Да и при чем тут место на карте, если провинциализм – явление не географическое, а, как метко выразился поэт и критик Леонид Костюков, «внутричерепное» («Арион», № 4 – 2009). А Ионычи есть. Вон он, живой и здоровый, срисован с натуры…

Гениальный рассказ Чехова не о среде, а о нежелании духовно расти (именно духовно, а не социально-статусно). Сам Чехов уехал из заштатного Таганрога. А наш Ионыч никогда не уедет из города С. Ибо ради достижения вне города С. того же призрачного статуса знатока литературы и известного поэта ему придется совершать множество поступков – а не имитировать их. Имитация вместо жизни – суть ренегатства. Удел Ионыча – внутричерепной провинциализм. Своего рода футляр – другой затасканный образ из Чехова, который, однако же, изумительно метко характеризует ментально-этическую скорлупу «Ионыча».

В чем истоки ренегатства? В гордыне? Полагаю, что да. Только тому, кто считает себя выше других, есть прямая угроза остановиться в своем интеллектуальном и моральном развитии. И лучшее литературное открытие этого социально-психологического явления совершил Антон Павлович Чехов 112 лет назад. Господи, а как будто прямо вчера написано!..

PS. Обывательское сознание, пугающее порой даже доктора Ионыча, по сей день устроено так, что обожает искать в чужих… ну, скажем деликатно, глазах, соломинки, у себя же не замечая бревен. Не раз я уже сталкивалась с тем, что главным мыслительным трудом читателей над публицистикой является… поиск прототипов ее основных героев. Тогда как задача публициста ровно обратная – охарактеризовать явление во всей его неприглядности, чтобы спровоцировать хоть в ком-то отзывчивом рефлекс сродни рвотному, заронить неприятие той или иной привычки, традиции. Потому герои эссе «Ионыч в футляре» осознанно типизированы, а узнать их невозможно. Что-то мне подсказывает, что в каждом российском провинциальном «городе С.», да и в обеих столицах, да и в любой русской диаспоре за рубежом найдутся такие Ионычи, и дорогие читатели – ростовчане, калужане, тверичи, нижегородцы, екатеринбуржцы, питерцы и так далее - какого-нибудь своего «ренегата» угадают в этом портрете. Лишь бы не остановились на «отгадке», а сделали еще хоть что-нибудь. Например, предложили бы своему имяреку перечитать рассказ «Ионыч»…

Новейшие бестселлеры литературного мира

Газеты, телевиденье, интернет изо дня в день кипят новостями. Часто стороной мы обходим новости литературного мира, считая новинки кино или массовые вечеринки куда интересней. Но сейчас предоставляем Вам возможность окунуться в увлекательный мир книг.
Итак, перед Вами топ самых известных и читаемых книг на сегодняшний день. Самыми главными бестселлерами года могут назвать себя произведения «Весь мир театр» Бориса Акунина и «Утраченный символ» Дэна Брауна. Наш русский писатель продолжает историю о похождениях всеми известного Эраста Фандорина. Дэн Браун также помещает своих «старых» героев (из романа «Ангелы и демоны» и « Код да Винчи») в новые сложные и запутанные ситуации. Захватывающий сюжет произведений повлечет Вас за собой в мир тайн и загадок.
Почетное третье место среди новинок бестселлеров занимают мемуары Л.Лугиной под названием «Подстрочник». Стоит заметить, что по этому превосходному произведению уже сняли экранизацию. Сначала прочтите, потом посмотрите. Эффект и впечатления потрясающие.
Не покинут десятку бестселлеров 2013 года и всеми известные писательницы А. Маринина и Т. Устинова.
Особое место среди «звезд» литературного мира занимает датский писатель Стиг Ларссон. Автор так и не успел застать успех своей трилогии «Миллениум». После кончины Стига Ларссона его книги стали расходится по миру многотысячными тиражами. История о журналисте М.Блумквисте и девушке Л. Саландер покорила сердца многих людей. Острый сюжет, глубина произведения не оставят Вас равнодушными.
Французская писательница Мюриель Барберри также оставила свой светлый след в мире бестселлеров. Ее роман «Элегантность ежика» стал популярным и среди российских читателей.
Вновь в литературный мир вышел писатель А. Брусникин. Новый роман-бестселлер «Герой иного времени» уходит в прошлое, в XIX век. Стоит заметить некоторые связующие нити с романом русского классика Михаила Юрьевича Лермонтова «Герой нашего времени». Интересные факты из жизни Лермонтова будут вам интересны. Будет интересно прочесть и сравнить два произведения различных эпох.
Вот Вы и узнали свежие новости из мира книг. Но не стоит останавливаться только на бестселлерах, расширяйте свои знания в области литературы. Читайте шедевры непризнанных гениев, обращайтесь к классикам. Главное не питайте себя «вредной», пустой литературой. Желаем удачи в прохождение книжных джунглей.






 

  • 0 avatar Maksim Usachov 2010.09.06 09:01
    Что-то мне подсказывает, что не только в провинциальном.
    Но и в каждом столичном. Да не один.
    Чехов просто пытался оправдать хоть как-то своего героя. Дескать среда, окружение, люди. А ведь среда, окружение, люди - они везде. Но один стал Ионычем, а другой Горынычем.
    Ответить
    • 0 avatar Елена Сафронова 2010.09.06 09:28
      Максим, спасибо за отзыв! Мне кажется, что сам Чехов никак не пытался оправдать своего героя. У него в манере не было этого - психологических зарисовок, объяснений. Он констатировал факты. С беспристрастностью естествоиспытателя. Это уже позже его "толкователи" придали Чехову мысли, которых у него, возможно, и не было. Я в тексте этого рассказа оправданий не вижу, и про "губительную среду" читала только у литературоведов...
      Ответить
  • 0 avatar lamco 2010.09.14 21:11
    когда авторам писать уже нечего, они пишут о Чехове :-) Примерно так действуют в музиндустрии. Непрёт поэту стих (ну, дочь Афродиты не тем местом извернуться изволила) - он пишёт про: "Наташу", "Веру", "Женю", "Василису" иль "Серёжу,тоже".

    Ответить
I do blog this IDoBlog Community

Соообщество

Новички

avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
 

Вход на сайт