Живая Литература

avatar

Нестоличная литература



Александр Киров

 
репутация

18.84

27 место
 
avatar

Нестоличная литератураРАССКАЗЫ, КОТОРЫЕ МНЕ ПОНРАВИЛИСЬ

Александр Киров 2011.02.28 16:12 0 0

 


В этом небольшом материале речь пойдёт о малых текстах из книги Бориса Евсеева «Площадь революции» (2007) и подборки «Узкая лента жизни» (Роман-газета. – 2005. - №8).

«РАПТУС»

Лично мне глубоко симпатичен главный герой, хирург Лодыженский, «доктор Митя», находящийся в состоянии «меланхолического взрыва». Не вполне понятные самому «носителю раптуса» душевные импульсы толкают его в водоворот приключений. Вода – вещество тихое, спокойное, пока её не довести до кипения в абсолютно герметичном сосуде, который ею полностью заполнен.
Однако «Раптус» примечателен не только этим. В нём происходит то, что можно в равной мере назвать вскрытием подтекста и отчуждением. То есть сам автор поясняет читателю, что можно увидеть в изысканном «новорусском» натюрморте и московском пейзаже. Посудите сами.

«Был провезён на тележке громадный, порубленный на части осетр. Нос осетру аккуратно обломили, в бока вдавили бледно-зелёные виноградины-иллюминаторы, на острую спинку и на боковые плавники накололи сочащиеся красным соком помидоры.
«Да это ж… подводная наша лодка! Та самая! А здесь… здесь чинодралы партийные гибель её празднуют! Значит… сами они гибель её и сконструировали!»…
Грубо разрубленные овощи, маринованные чесночно-людские головки, поглядывающие из зарослей лука и черемши гранатомёты гороха, фиолетово-фасолистые «стингеры»… Овощи были выложены так, что очертаниями своими напоминали мятежную территорию – Чечню.
Высокие рейнские бутылки были выстроены в ряд, втиснуты в красновату соломенную оплетку. Соединяла бутылки меж собой зубчатая кремлёвская стена…»


Близилась ночь. Лодыженский разгляделся по сторонам и, увидев знакомый выгиб чудовищно-прекрасного Онкологического Центра, словно бы изображавшего собой райскую стену (так иногда об этой стене думалось), стал без всякой цели на верхние этажи Центра смотреть.
Тихие искорки слетали с верхов здания. Там, на самом верху, наверное, искрила подпорченная дождём проводка…
«Прямо как мы – искорки эти! Как наши души. Падаем, искрим… Потом, отпылав, гаснем. Или… наоборот: это выздоровевшие от нашей тяжкой жизни души так отлетают?..»

Автокомментарий вырастает здесь до прямого выражения авторской позиции, сознательного отклонения от «эзоповского языка». И вчера и сегодня это может вызвать уважение. Кроме того, натюрморт в рассказе ещё и остаётся натюрмортом, а пейзаж – пейзажем, т.е. названная особенность не в ущерб художественности произведения.
Подобным образом и на том же уровне мастерства выстроен и рассказ «Власть собачья». Но для комментирования мы выбрали «Раптус», потому что этот текст во всех отношениях – человечнее.

«БОРИСЛАВ»

Если вы когда-нибудь учились на филфаке или просто интересовались изучением языка, то, наверное, сталкивались с таким высказыванием: «Глокая куздра штеко будланула бокра и курдячит бокрёнка». Академик Щерба предлагал определить, о чём идёт речь в этой фразе, а упражнение вошло в раздел «Лексика» введения в языкознание. Ни одного из приведённых в кавычках слов (кроме союза «и»), на самом деле, не существует в русском языке. Смысл же задания – попытка понять, мотивировано ли звучание слова его значением.
А если вы занимаетесь театром, то странная фраза Щербы вам тоже встречалась – при выполнении тренингов по системе Станиславского. Кажется, среди упражнений на развитие воображения: экрана внутреннего видения, внутреннего действия.
Безусловно, этот набор фактов (да и где тут пока факты-то?) может показаться пустяком. Но имени человека, который умер нехорошей смертью или был, например, подлецом, детям стараются не давать? Так пустяк или не пустяк?
Именно этим интересен «Борислав». Стремительным, ахматовским переходом от бытового – к бытийному. Сочетанием философичности языка и артистичности повествования. Герой вспоминает о том, как называли его в детстве (сейчас его зовут по-другому) – и соотносит имя человека и его судьбу, вспоминая друзей детства.
Экскаватор и эскалатор. Паронимы? Паронимы. Борис и Борислав. Паронимы? Однокорневые синонимы? Да? Нет? Это не скучно. Это не занудно. Это трагично.

«Лет до семи-восьми матушка звала меня – Борислав.
Это только на первый взгляд имена Борислав и Борис схожи. На самом деле – они разные.
Скажут Борис – и запрыгает железным ободом по ухабам кисло-сладкая жизнь: утро – вечер, сон – еда, музыка – арифметика, назидания – прогулки.
Скажут Борислав – и подступит под окна таинственная осень: с друманящим ореховым листом на щеке, с кирзовой почтарской через плечо сумкой, доверху набитой яблоками.
Борис – суховатая надсада и никакой ни на что надежды.
Борислав – столбик света, пробивающий насквозь густо дымящую мусорную кучу в конце двора…»


Ещё трагичнее, если ты берёшь на себя смелость назваться не тем именем, которое тебе дали от природы, а другим, тем, которое к душе. Судьба жестока. Шаг влево – шаг вправо – и она бьёт сразу и наповал. Или милует божьей волей – и даёт словно вторую жизнь. А ты проживаешь её и всё тоскуешь по той, первой, где ты должен был погибнуть – и не погиб.

В первые секунды «ероплан» с красным пропеллером так накренило, что я подумал: сейчас мы перевернёмся вверх ногами. Но внезапный сильный порыв ветра или, может, невидимый воздушный поток подхватил нас и поволок косо: в сторону и вверх.
Архипка от счастья закрыл глаза и выпустил выкрашенный, подобно пропеллеру, в красный цвет велосипедный руль…
Вдруг самолёт стал резко снижаться.
- Верёвку бросьте! Бросьте верёвку, гады! – закричал страшным голосом так, что у меня заложило на миг уши, Архипка-Авиахим…




«ЖИВОРЕЗ»

Довольно сложно – точно сформулировать, чем именно притягивает этот текст.
Может быть, постоянным балансированием главного героя на «тонкой красной линии» между жизнью и смертью.
Может быть, изменяющейся полярностью Гнашки, Игната Севериновича Ивчина (перекликается с лесковским Иваном Северьянычем Флягиным) на стандартной батарейке жизни, истории: из минуса – в плюс.
Может быть, нетипичным образом убийцы-расстрельщика (живореза). Такой палач встречается у Кафки, но это абсолютно не кафкианский текст. Скорее, произведение в духе жестокого реализма: горьковского, шолоховского.
Может быть, сильным и страшным символом, вокруг которого строится «Живорез»:

«Я закрыл глаза.
Смутный, полупрозрачный, с едва проступающими гранями веков и времён, стоял, позванивал, дымился – как громадный, кем-то ополовиненный стакан человеческой крови, - заносимый забвением и песками русский юг».


«ТРИСТА МАРОК»

Бывает так. Ты обращаешься к тексту за ответом на один вопрос, а получаешь разговор о другом вопросе.
Как-то во время очной встречи мы разговорились с Евсеевым на часто муссируемую сейчас тему – сравнение гестапо и НКВД. Собеседник высказал свою точку зрения на этот счёт: подобное сравнение просто неуместно. Не стоит, да просто страшная ошибка – идеализировать фашистские концлагеря в сравнении с чем бы то ни было.
- Вот, почитайте!
И Борис Евсеев подарил мне номер «Роман-газеты» пятилетней давности.
Я почитал. И нашёл в тексте то, чего очень давно не находил в литературе, не говоря уже о кино; не тему, а содержание, точнее – ощущение войны. Второй Мировой, Великой Отечественной.
В литературе довольно много произведений, в которых повествование ведётся от лица героя или персонажа. А вот в рассказе «Триста марок» (и, кстати, в «Узкой ленте жизни» это тоже есть) – рассказчиком выступает сам Евсеев (или его эпический герой – кому как нравится). Но жизненную историю, историю лёгкой души дяди Шура, Шура Ивановича, всё тот же повествователь ведёт в стилистике несобственно прямой речи. Эффект потрясающий. В некотором смысле концовка рассказа, где авторское «я» пускается в рассуждения о коррумпированной власти, о чувстве вины и прощении, - кажется даже излишней. Всё это уже есть в истории лёгкой души, рассказанной повествователем от лица героя. Впрочем, повторение – мать учения.
И всё же главное в литературе, на наш взгляд, - это не художественное мастерство (оно – одно из главных начал), а чувство правды. Именно это здесь и подкупает. Вкупе с примесью иронии, лёгким, ненавязчивым оттенком сарказма, привкусом мрачноватого юмора.

«После трёх дней внутрикурортной сортировки и рассказов о том, как «югенд» Голой Пристани будет приобщаться к европейскому распорядку культуры, всех строем повели на причал…
В Херсон – за восемнадцать километров от дядиных вотчин – цивилизуемую молодёжь отправляли баржами. В баржах стояли плотно, как на суде. Сесть или лечь было некуда, да и кто бы позволил пачкать вновь приобретённое имущество этим перемазанным в глине задам…»


Здесь почему-то вспомнился Булгаков и его «Жизнь господина де Мольера»:

- Боже мой! Боже мой! - говорил однажды про эту ярмарку калека-поэт Скаррон. - Сколько грязи навалят всюду эти зады, незнакомые с кальсонами!
Целый день идут, идут, толкутся! И мещане, и красотки-мещаночки. В цирульнях бреют, мылят, дергают зубы. В человеческом месиве, среди пеших, видны конные. На мулах проезжают важные, похожие на ворон врачи. Гарцуют королевские мушкетеры с золотыми стрелами девизов на ментиках. Столица мира, ешь, пей, торгуй, расти! Эй вы, зады, незнакомые с кальсонами, сюда, к Новому Мосту! Глядите, вон сооружают балаганы, увешивают их коврами. Кто там пищит, как дудка? Это глашатай. Не опоздайте, господа, сейчас начнется представление! Не пропустите случая! Только у нас, и больше нигде!
Вы увидите замечательных марионеток господина Бриоше! Вон они качаются на помосте, подвешенные на нитках! Вы увидите гениальную ученую обезьяну Фаготена!


Вообще взгляд на Вторую Мировую с непридурочной усмешкой (под «придурочной» подразумеваю кинопродукцию, иже «Гитлер, капут!») напомнил мне о фильме Р. Бениньи «Жизнь прекрасна». Аналог в современной литературе – «Белый тигр» И. Бояшова. Ещё – Окуджава с его «Школяром» на ум приходит… Однако у Евсеева – рассказ. Мимолётность повествования придаёт тексту, как ни странно, дополнительную глубину и трагичность.
Вот история лёгкой души. Душа не материальна. Ей не нужно компенсаций: ни в рублях, ни в марках, ни в евро. Что было, то было. А телу напоследок неплохо бы за красавицей-полячкой приударить. То ли здоровая мужская эротомания, то ли ностальгия о мятежной юности.

«Шур слушал перебранку брата с сестрой вполуха, потому что полностью был поглощён осмотром спустившейся с чердачных небес пани Ванды. Первая польская женщина, не слишком измученная одеждами, застёжками, пряжками, представ перед моим будущим дядей, поразила его. Именно это краткое свидание он потом считал началом своей истинной жизни, исполненной любви к женщинам, но одновременно и недоверия к ним. Пухленькая, белокурая и острогрудая Ванда была, однако, мгновенно изгнана назад на чердак.
Часа через три дядя Шур, изучавший строение бука, услыхал лай собак. Судорожно сжав в руках позаимствованный в сенцах у пана Лешека колбасный нож, он тут же слабо-нежной своей душой опечалился. Опечалился именно тем, что пан таксидермист так безоглядно и так скоро выдал его. Но тут же, стряхнув печаль, Шур сунул нож за пояс, а сам, как пёс, сиганул в кусты, в подрост…»


Человеческая комедия, в которой любить – важнее, чем мстить, а прощать – лучше, чем ненавидеть. Герои останутся героями, предатели – предателями, дураки – дураками. В первом случае – к счастью, во втором и в третьем – к сожалению, ничего не исправишь.

«Нельзя примириться с прошлым. Можно только, помня о нём, не делать друг другу дурного в будущем».







     

    I do blog this IDoBlog Community

    Соообщество

    Новички

    avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
     

    Вход на сайт