Живая Литература

avatar

ЖЛ-опытыОпять вместе

Станислав Ливинский 2012.04.11 14:14 5 3.28

 

Каждый раз на кладбище ловишь себя на мысли, что, глядя на надгробия, на выбитые на них даты, начинаешь вычислять – сколько прожил тот или иной человек. Потом примеряешь всё это на себя – сколько бы мне ещё осталось, проживи я как вон тот? Ага – двадцать семь. А этот? А этого я уже пережил – на целых шесть лет.
На Сажевом похоронены бабушка и отец. Их могилы недалеко от въезда, на холме. Там всегда ветрено. А сегодня ещё и тучи. Нужно всё успеть. Я быстро курю, вешаю куртку на соседнюю оградку, разворачиваю из целлофана лопату, достаю краску и кисточку. Во время работы в голове постоянно мелькают какие-то лица и события из ушедшей и, казалось бы, уже чужой жизни, где все мы – и живые, и мертвые – опять вместе.
Оптика памяти такова, что можно приблизить прошлое и различить мельчайшие детали, а можно и отдалить, забыть, перевернув память, словно бинокль, другим концом. Но здесь, посреди могил, прошлое подбирается к человеку особенно близко. Иногда даже можно услышать его звуки и почувствовать запахи. Или это мне только кажется?

Поколение, чьи прадеды не вернулись с Первой мировой, а деды сгинули на Великой Отечественной и в ГУЛАГе, чьи отцы въезжали на танках в Чехословакию, а старшие братья – гибли в Афганистане, получило в дар вполне безмятежное и счастливое детство. Конец 70-х начало 80-х. Летучки, партактивы, передовики, бесконечные комсомольские стройки. Краска стыда, пошедшая на флаги – дефицитный товар, но всё же изредка она проступала на наших лицах. Это был детский стыд, а может – застенчивость. Нет, мы являлись частью того времени, и достаточно органичной. Нас называли – смена. Но всё же для подобной роли мы были ещё чересчур нежны и бестолковы.  Нашей религией оставались игры в «чу», рубка в хоккей и подглядывание за одноклассницами в школьных раздевалках. Это пройдёт – говорили снисходительно взрослые. Это прошло. Плохое забылось, оставив после себя что-то вроде кратковременной изжоги, а хорошее… Хорошее всегда под боком на полке, и ты можешь открыть его на любой странице.



Мать.
Она была помешана на работе и не вылезала из бесконечных командировок. Когда она возвращалась домой, а возвращалась она исключительно по ночам, то привозила много интересных вещей. Встав утром пораньше, я любил разбирать её сумки, пока все ещё спят.

Дома тоже была сплошная работа. Печатные машинки менялись, как перчатки, потому что на клавишах очень быстро стирались буквы. В один из таких дней прямо за машинкой у неё начались схватки. На свет я появился восьмимесячным. Когда мне было четыре года, мать развелась с отцом.

Отец.
Он исправно платил алименты. Раз в неделю по воскресеньям мы со старшим братом ездили его навещать. У отца был небольшой домик и большой сад. Малина, яблоки, орехи. Ещё собака – Жук. На отцовской кровати мы с братом дрались подушками. Домой возвращались с неохотой. Я плакал в четыре, когда он уходил из семьи, гораздо сильнее, чем в двадцать пять, когда он уходил навсегда.

Брат.
Старший брат ходил не только в обычную, но и в художественную школу. Он разрисовывал всё, что попадалось ему под руку – портфель, парту, учебники. Иногда, при помощи искусно скопированного червонца он «прикалывался» над доверчивыми соседками. Ещё мой брат умел делать склёпку на турнике и неплохо лабал на гитаре. Он научил меня играть на одной струне «Кузнечика», а в десятом классе побрился наголо на спор. Короче, во дворе я был в авторитете, ведь у меня ТАКОЙ брат.

Я.
Со мной всё просто: мечтал о ранце – получил обычный портфель. Хотел настольный футбол, но приходилось играть в настоящий. Донашивал старые вещи брата, а новые, если и покупали, не любил, ибо чувствовал себя в них, как страус в штанах, короче – глупо. Зато любил сидеть у окна и жевать хлеб, посыпанный сахаром. Уроки делал на полу, ел на ходу и, вообще, думал, что не умру никогда.

Бабушка.
Бабушка – бывший фельдшер и учитель литературы – готовила вкусные пирожки, не любила моего кота и любила Лермонтова. Иногда она начинала декламировать его стихи прямо на кухне. «Стасик, ну ты послушай, как это прекрасно» – предваряла она своё выступление.  Я любил, спрятавшись в её шифоньере, выскакивать оттуда и пугать, когда она входила к себе в комнату, ничего не подозревая. Ещё бабушка писала за меня сочинения. Я усердно переписывал их в свою тетрадь, а потом  выслушивал в свой адрес восторженные отзывы учительницы литературы Елены Николаевны.

Елена Николаевна.
Елену Николаевну мы за глаза называли «Еленушка». Я, естественно, не отрывался от коллектива, хотя мне это было неприятно. Всё дело в том, что она мне нравилась. Как-то на перемене Елена Николаевна застала нас с Сашцом за рисованием голой женщины на доске. Помню её растерянную улыбку и смущение. Она сделала вид, что ничего не произошло и, не сказав ни слова, вышла. Теперь я думаю – может наши симпатии были взаимны? Через пару лет Елена Николаевна ушла в декрет. С новой учительницей отношения не сложились.

Сашец.
Сашец был моим лучшим другом. Он жил на пятом, а я – на втором этаже. Нас разделяли шесть лестничных пролётов, пятьдесят четыре ступеньки. Каждое лето на каникулах он уезжал в деревню к бабушке и жизнь, как будто замирала. Я скучал по нему. В августе 80-го, когда он в очередной раз вернулся из деревни, мы, совсем ещё «писюны», рассуждали о только что умерших Дассене и Высоцком, по которым наши родители сходили с ума. Но потом, с началом учебного года, наши разговоры вернулись в привычное русло – велосипеды, рогатки, девчонки. Про таких, как мы, говорили – не разлей вода. Но вода времени оказалась сильнее. По окончании школы он с семьёй переехал в другой район. После этого мы виделись пару-тройку раз. Вспоминали школьных друзей, родителей и, почему-то, моего кота.

Кот.
Петрушка был всегда сам себе на уме. Клинический жулик и прохвост. Этакий Шариков в юбке, то есть – в кошачьей шкуре. Он гулял сам по себе, иногда по мне и никогда по брату. Брата он боялся.  Ещё Петрушка любил спать на дереве, свесив лапы, и орать ночью под окнами. Ел он всегда с остервенением, издавая при этом душераздирающие звуки. Однажды он ушёл и не вернулся. Говорят, что коты так умирают.

После всего этого в голове мелькают другие персонажи – дядька Сашка, стреляющий по котам из рогатки; соседка, которую мы за скверный характер называли Бабой-Ягой; вечно поддатый Цоня… Так может продолжаться до бесконечности, но я уже собираю лопату и вытираю кисточку. Начинается дождь. Его первые крупные капли разбиваются вдребезги о плиты и я бегу, чтобы скорее укрыться под козырьком остановки. Козырёк больше похож на бескозырку, но защищает от непогоды не менее исправно. Впрочем, дождь быстро заканчивается, и воздухе ощущается сумасшедший запах озона. Небо сверху ещё застелено тучами, а на горизонте, словно сквозь тайный лаз, уже появляется солнце. Его свет стелется по земле и наполняет всё каким-то новым содержанием и смыслом. Издали город похож на начищенный самовар: вот-вот и подадут чаю. Но из-за поворота уже появляется автобус. Вот, кажется, и всё. Через четыре дня Пасха.






 

I do blog this IDoBlog Community

Соообщество

Новички

avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
 

Вход на сайт