Warning: assert() [function.assert]: Assertion "" failed in /home/u185986/litliveru/includes/defines.php on line 27

Warning: session_start() [function.session-start]: Cannot send session cookie - headers already sent by (output started at /home/u185986/litliveru/includes/defines.php:27) in /home/u185986/litliveru/libraries/joomla/session/session.php on line 425

Warning: session_start() [function.session-start]: Cannot send session cache limiter - headers already sent (output started at /home/u185986/litliveru/includes/defines.php:27) in /home/u185986/litliveru/libraries/joomla/session/session.php on line 425

Warning: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/u185986/litliveru/includes/defines.php:27) in /home/u185986/litliveru/libraries/joomla/session/session.php on line 428
На кладбище | ЖЛ-опыты | Живая Литература

Живая Литература

abb3815f
avatar

ЖЛ-опытыНа кладбище

Цепилова Оксана 2010.10.07 01:59 1 0

 

Кладбище от деревни совсем недалеко, на выезде, после впадинки на пригорке – там начинается высокий сосновый бор, вокруг которого и идет дорога. Когда едешь мимо на машине, успеваешь рассмотреть веселые могилки и вдохнуть кладбищенского воздуха. Отчего-то он тут всегда особенно пахнет соснами.


Едем медленно, скоро будет въезд – песчаная дорожка, петляющая мимо оградок вверх, машина словно тоже прониклась уважительным трепетом к этому месту сбавляет обороты и шум, только слышно как спокойно шуршат шины. Завидев ту самую желтую дорожку поворачиваю руль влево, теперь немного вглубь, а там уже можно оставить автомобиль и ходить пешком.

-Ишь ты, глянь, куда уже наложили то! Уже на самую дорогу класть начали, будто место на кладбище нет. Вот че лень то с людьми делает – Аля качает головой неодобрительно. – Думают весело поди лежать-то так, на виду? Шумно, пыльно! Нет. Все потому, лишь бы далеко не тараканиться.

Аля живет в деревне с самого рождения. Мы познакомились очень давно, мне тогда было лет около 8, когда родители в первый раз сдали меня на воспитание бабушки во время летних каникул. Я тогда помню очень огорчилась, мне казалось, что они там в городе будут веселиться и во всю баловать моего младшего брата, покупая ему игрушки и конфеты, но привольное деревенское житье, простор, теплые бабушкины коленки и возможность быть предоставленной самой себе очень быстро заставили меня забыть о городских преимуществах. Гулять можно было сколько угодно долго, копаться в огороде, зарывая найденные на речке красивые камушки, играть в домик на сеновале, изучать блокноты и тетради, оставшиеся от выросших бабушкиных детей.


Самым первым моим другом тогда стала именно Аля. Высокая, очень худенькая она смешно прыгала через натянутую между палисадниками резиночку, при этом все ее тело забавно подпрыгивало и падало, руки ходили ходуном, а коленки взлетали так стремительно, что казалось, будто скачет неведомый огромный кузнечик.

Несколько дней я наблюдала за ней с безопасного расстояния, прогуливаясь возле ворот нашего дома. Стеснялась подойти первой. Но удивив, как Аля вынесла во двор и посадила на лавочку огромную куклу с белыми волосами, ноги сами понесли меня в сторону большого двухквартирного Алиного дома.

Наша дружба в то лето была очень веселой, не смотря на то, что Аля была старше меня натри года. Вместе мы ходили «бродить» по речке, вода в ней была студеная, потому нам разрешалось мочить только ноги. Мы собирали улиток в лужах на берегу, сосали стебли одуванчиков, создавая из них завитки, которые потом выдавали за кудри принцессок.

Аля высунулась из окна машины и смотрит на могилы, мимо которых мы тихо едем. Я иногда поворачиваю голову и вижу выгоревшие Алькины волосы, худые руки с костлявыми пальцами и змейками темных вен. Потом смотрю на свои руки, которые держат руль, белые, гладкие, маникюр чуть облуплен, под левым указательным ногтем притаилась какая-то непривычная грязь.

- Ой, а это кто такие? Кажись Шулутские, чего они на нашем-то легли? – Аля к кладбищу относится как к части своего огорода, придирчиво и по-хозяйски.

У Али курносый профиль, с самого детства ей приходилось несладко, с таким носом она больше походила на очень худого и костлявого поросенка. Сейчас это уже не так заметно, наоборот, для меня в этом даже какой-то шарм есть, местный, деревенский. Поглядываю на Алькини морщинки у глаз, цвет лица ужасный, Алька целый день под солнцем: работа в огороде, стирка, готовка для большой Алькиной семьи. У нее есть бабушка, дедушка и трое детей. Она выполнила свое предназначение целых три раза и довольна такой жизнью.
- Хватит уже, вставай вот в распадочек, – Аля торопливо выпрастывает из машины свое длинное тело.

Идем по едва заметной тропке, со спины у рядка свежих могилок, кто в них лежит нам не видно. Пахнет грибами. Если смотреть вверх, забываешь что ты на кладбище, кроны елей, сквозь которые сочится солнечный свет слегка покачиваются, совсем рядом тюкает дятел. Земля на кладбище мягкая, покрытая толстым слоем желтых иголок и мхом, ступать очень приятно, шаги пружинят, несут тебя сами.

Аля идет впереди, плечи ее сутулы, в руках похрустывает белый пакет со снедью. Тихо, спокойно, дятел умолкает и на смену тут же вступает кукушка, словно эхо, где-то далеко откликается ей вторая.

- Хороша землица на на нашем кладбище, мягкая, легкая, одно удовольствие лежать, - Аля остановилась у развилки, - Вот и пришли, как раз направо и лежит мой ненаглядный.

Аля открывает голубую решетку оградки, там уютно примостился столик, накрытый цветастой клеенкой, которая приколочена к нему гвоздями, да скамеечка – новенькая, струганная. Могилка ухоженная, видно что Аля часто ходит сюда, к своему мужу, который умер полгода назад, ему не было и тридцати пяти лет – зарезали пьяные буряты. Саша работал участковым, оружия при себе не имел, ходил по деревне пешком, с односельчанами всегда был вежлив, сказывались четыре года учебы в городе, не пил.

- Ой не пил, да ласковый какой был, - Сокрушается Аля, - всегда помогал мне, не давал воду таскать. А теперь вот ноги вытянул и лежит. И дела ему нет, как я с его сиротиночками-то мучаюсь.

Я протираю клеенку припасенной тряпицей и выкладываю из пакета пластиковую бутылку киселя, тарелку с блинами, которые жарили с Алей утром, конфеты и нарезку из колбасы и сыра. Все это расставляю аккуратно пока Аля шумно сморкается в платок. Тем же платком она смахивает пыль с эмалевого овала Сашиной фотографии. Саша здесь в форме, без фуражки, виднеется только китель и капитанские погоны, голова у Саши светлая, коротко стриженная, над острыми скулами сияют светлые глаза. В жизни он были у него голубыми.

- Петька то, хулиганом совсем растет! Третьего дня бычка уморил совсем. И че только он думает, а начал гонять его по заднему двору в кругаля. Пока тот не свалился и не начал хрипеть. Выдрала его, зачем, спрашиваю бычка уморил, бесовская твоя порода? А он говорит, я корриду хотел показать, как в Испании. Нехристь ей-богу. Еле второй класс дотянул, разбаловался без отца.

Собираю сухие веточки и еловые шишки с холмика, в углу оградки прижилась тоненькая, посаженная Алей рябинка, листики дрожат, но сама крепенькая. Аля смочила тряпицу и протирает памятник – недорогой черный гранит, доставшийся в награду Саше от милиции. Я откидываю мусор и начинаю встряхивать пышные венки, их здесь очень много, от родни, от папы с мамой, от коллег и начальства, вся деревня Сашу провожала в последний путь. За полгода почти не запылились, часто видать сюда к нему гости ходят.

- Намучалась я без него, все глаза высохли. Как замуж выходила, думала, уж за что мне счастье такое? Помнишь, сколько мы с тобой парням то головы крутили, бабка мне говорила - не возьмет такую никто. А этот не посмотрел ни на что, никого не послушал. Взял и понес. Говорил что с самого детства любил. Только сказать всегда боялся.

Я вспоминаю как проводили мы с Алей многие летние месяцы, вместе взрослея и слушая как чаще и чаще звучит в наш адрес определение «совсем невеста». Когда мне было шестнадцать, мы с Алькой пили разведенный, пахнущий одеколоном спирт на берегу нашей речки и смеялись над деревенскими парнями, которые нас этим спиртом и угощали. Вдвоем, две абсолютные противоположности - она высокая и худая, я мелкорослая и пухленькая - мы олицетворяли собой идеальную женщину. За нами хвостом ходили все самые достойные женихи, наперебой провожая нас вечерами до ворот, свистели под окнами, когда мы решали не выходить на улицу, а сидели в темной и прохладной летней кухне делясь своими секретами.

- Дед плохой стал совсем, того гляди и помрет. Говорит я к Саньке уйду, чего мне тут с вами, бабами делать. Просит чтоб положили рядом с ним, ох и любил он его. Фуражку на свой седой калган напялит и довольный ходит, я говорит как Санька, только тот преступников по деревне ищет, а я в курятнике. Услышит вечером двери хлопнули – сразу тащится выспрашивать че сегодня было нового, как идет борьба с преступниками.

А до чего же место я тебе выбрала хорошее, на пригорочке. И вода не попадает и сухо. И сосенки тут молодые еще, сколько простоят. А ты все лежишь. Зову тебя во сне – нейдешь. И не ходи, лежи тут.

Аля стоит прямо, руки опущены вдоль тела, солнышко скользит по ее голым рукам. Лицо тускло, следы красоты облетели с него за эти полгода, но черты правильные, ровные, есть в этом лице что-то, что запоминается. Я думаю, если бы не деревня, могла бы Аля стать и моделью, с таким то ростом и пропорциями. Но она никогда не стремилась в город, говорила всегда мне «уж где родилась там и сгожусь».

В мутный граненый стакан наливаю кисель и ставлю на приступочек у памятника, с противоположной стороны в блюдце кладу блины, горсточку конфет. Саша смотрит с фотографии, глаза его до боли живые, в губах полуулыбка. Я не была на свадьбе Саши и Али, тогда я училась в университете и очень редко приезжала в деревню. Говорят свадьба была широкой, с размахом. Через год у них родился Иван, а позже Петька, опередив на несколько лет последнюю Алину радость – голубоглазую младшенькую Пашуту. Старший Иван уже окончил шесть классов, крупный молчаливый подросток. Помогает по хозяйству, безропотно взял на себя свиней и коров, а вечерами задумчиво сидит на лавке у зимовейки, греется на заходящем солнышке, думает о своем.

Садимся у стола, разливаем розовый брусничный кисель для себя, он густой и ароматный, в нем висят многие бусины воздуха и медленно опускаются на дно не сцеженные ягодки темной брусники. Кисель еще теплый, не стылый, приятно проливается сладким тягучим на язык. Блины успели подстыть, слегка масляные, оставляющие следы на пальцах, желтые от деревенских яиц.

- На нашей улице почти 20 бурятских дворов. Помнишь, мы всегда малыми играли с имя, как со своими. Даже слово бурят-то стыдно было сказать. Верку помнишь, Сапханову? Уехала аж-на в Корею, за свою видать пошла. А теперь я бурята вижу на улице и держу себя, боюсь что вцеплюсь. Ненавидеть стала почто-то. Бабка моя и то, зайдет кто из бурят за молоком- не продаёт. Гонит. А и хорошо что их отдельно хоронят, хоть тут отдохнуть от проклятых.

Аля достает сигарету, крепкую, прикуривает от спички размашисто. Я отказываюсь. Не курю. Аля выпускает дым в сторону, курит по-мужски, накрыв белое тело сигареты сверху ладонью. Она всегда была из немного замедленного мира, тяжело быстро двигать длинными руками и ногами. Теперь она постоянно цепенеет. Принимает позу и фиксирует, не ищет ничего суетливо как некоторые, вертясь то в одну то в другую стороны, ей комфортно в неподвижности.

Когда-то она учила меня курить под навесом на нашем заднем дворе. Мы сидели на корточках, шел дождь и мои волосы были мокрыми, противно липли к щекам и шее. Аля дала мне сигарету «Космомс» и сказала «ты научись, а потом можешь не курить». Сигаретная пачка была очень красивая – синяя, с белой ракетой и красной звездочкой. Аля достала спички и долго чиркала ими, изведя чуть ли не пол коробка пока из очередной головки не показался огонек. Затем она прикурила, показывая как надо втягивать дым, глотать, а потом выпускать, делая губы трубочкой. Я тоже пробовала прикурить, но у меня ничего не получалось и я, кашляя и отплевываясь просила ее раскурить сигарету за меня. После этих занятий бабушка отпаивала меня молоком, удивляясь от чего меня тошнит.

Я живу в городе, мне сложно представить как Алька тащит на себе все свое хозяйство. У нее много скотины и птицы, за всеми надо ходить, а тут и Пашута, которая еще недавно сама ползала. Зимы в деревне холодные. Не помогают от морозов высокие Саяны. Деревня в самом центре долины, промораживается насквозь. Снега падает мало, едва укрывая белым покровом поля. Зимой очень рано темнеет, встают жители засветло, чтоб успеть до темна переседлать всю работу. Одиноко зимой, за целый день по улице никто не пройдет.

Сейчас тепло, мы одеты легко, солнце греет ласково, в тени сосенок не жарко и очень уютно.
- Я Богу молилась даже, до чего спасибо сказать хотелось за такого мужа. И подумать не могла что вдовой буду. Ведь не пил, ей-ей не пил, даже когда мужики от спирта желтели, и все бабы боялись, я и думать не думала. Санечка, Пашута тебя на карточке показывает, говорит «папа».

Вишь, зимой хоронили, могилка-то осела как, подсыпать теперь надо, памятник поспешили ставить. Санечка крест хотел деревянный, но тут все насели - уважить надо милицию, гранит такой из области выписали. Провалился по весне сильно. Еле подняла.

Речь Алина совершенно бесстрастная, бесцветная как будто читает местную сухую газету вслух. Отчего-то эта хрусткая сухость голоса ужасно щиплет мне глаза, и в носу словно иголочки, но плакать стыдно, день светлый такой. Рябинка листиками дрожит, легонько стучит о черный гранит, словно говорит что-то. Я помню, как в такой день хоронили мою маму, плакали, а потом подпив на поминках смеялись, вспоминая что-то очень веселое, связанное с ней.

Саша слегка погрустнел на фото. В моей памяти он всегда веселый, балагур, с недеревенской ладной речью, такой легкий в разговоре, что можно было никогда не стесняться рядом с ним. Ощущать себя словно с близким человеком рядом. На рождество он всегда агитировал нас на колядки, сам выворачивал овчинный тулуп и надевал мехом наружу. Заставлял нас плясать и громко петь под воротами соседей «Сеем-сеем, посеваем, с рождеством вас поздравляем». Хулиганили тогда, катались на санках с крутых деревенских бугров, валяли друг друга и детей по снегу.

Остатки от трапезы сложили в пакет, протерли стол насухо, крошки высыпали вокруг могилки, птичкам, чтобы Сашу радовали щебетаньем. Аля заботливо оправила пластиковые цветы, воткнутые прямо в холмик, выдрала пару сорных травинок. Достала из кармана церковную желтую свечу, пристроила рядом с цветами и зажгла.

- Что же, пора. А ты лежи тут. Лежи. Куда уж тебе теперь. Вот свечка тебе на радость. Ванька сказал сам придет, обижает мать, как бирюк стал совсем. Ну да ладно, сам так сам. Тяжело ему поди. Ну лежи.

Мы выходим из оградки, аккуратно затворяя калиточку, Аля вдруг останавливается, оборачивается и замирает. По подрагивающим плечам понимаю, что начала плакать. Растерянно ищу в голове хоть что-то, хоть какие-то слова для нее.

- Аля, ну что ты. Ничего уже не поделать. Ты еще такая молодая, Аля. Только не плачь больше.

Аля сморкается в платок.

- Я знаю, если плакать им там только тяжело, радоваться говорят надо, чтоб и им было радостно.

Аля медленно начинает шагать прочь от могилы мужа.

- Пойдем, глянем, кто еще тут из новеньких.

Это странная забава из нашего детства. Приходить на кладбище, чтобы посмотреть кого хоронили недавно. Искать интересные имена на памятниках, ухаживать за заброшенными могилками. Тогда мы рвали по охапке цветов в поле и приносили сюда, чтобы каждому неухоженному покойнику досталось по ромашке. Это казалось благородным и красивым – быть полезным мертвецам.

- Ты говоришь, молодая еще. Молодая, да. Только уже все, все уже было. Наши-то с тобой женихи все вон тут лежат. Покойнички.

И мы долго бродим вдоль могилок, разглядывая памятники, с удивлением узнавая знакомые лица парней, которых знали когда-то. Одни умерли в юности, убившись на мотоциклах, мода на которые была в богатой постсоветской деревне, другие вешались от безысходности в середине 90х, уходили из под наркоты, потом умирали от паленой водки, опустившиеся и жалкие.

Кукушки с новой силой начинают перекличку. Бор шумит легким ветерком, шелестят и сыплются на голову сухие иголочки. Кладбище сонное, полное мира и покоя. Аля качает головой, и говорит своим бесцветным голосом, словно бы про себя:
- Вот они, милые наши. Ну лежите теперь. Лежите.


(с) Оксана Цепилова
http://blogs.mail.ru/bk/darza






     

    • 0 avatar Александр Шанин 2010.10.08 14:34
      Мне понравился рассказ.
      Я родом из деревни и эта история вполне могла произойти на моей родине. Что интересно, у нас кладбище тоже в лесу и на песочке))
      Ответить
    I do blog this IDoBlog Community

    Соообщество

    Новички

    avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
     

    Вход на сайт