Живая Литература

avatar

Рецензии



Открытый раздел для публикации рецензий

 
репутация

140.5

2 место
 
avatar

РецензииСЕРГЕЙ ТАСК: «ЛУК БУДДЫ»

Елена Крюкова 2012.05.21 09:19 0 0

 

Эта книга — странное и удивительное сочетание восточной символики, тайной и явной, вполне европейского психологизма, направленного на исследование порой опасных областей внутреннего мира человека — тех, куда люди чаще всего боятся заглянуть, - и русской разудалой смелости в подаче «жизненного материала»: проза Сергея Таска представляет из себя плотный замес интимности и прилюдности, избирательности и всеядности, трансцендентной, почти фантастической музыкальности и жесткой констатации факта, всегда являвшегося признаком сугубого реализма.

 

Чередование стихов и прозы — композиционный прием книги.

Стихи — с подзаголовками: «Из бесед шестого патриарха школы Чань с учениками», и название стихотворений, что перемежаются с этюдами прозы, - «Об анонимности идеи», «О чистоте помыслов», «О бескорыстном служении» - говорят о нравственных задачах, кои перед собой ставит учитель, с внимательно слушающими учениками свободно беседуя.

 

Вся книга Таска — такая свободная, вольная беседа, однако умно и хитро запрятанная в невидимые оковы: воздушность здесь имеет вектор, эмоция закована в железо мысли: это пламенный поток в гранитном русле, и такая близость противоположностей — вполне в духе восточной философии.

«Всякий раз возвращаться:

к недочитанным свиткам,

к неразгаданным снам,

к родному подворью,

к радости левитаций,

к понесенным убыткам,

к сожженным мостам,

к причиненному горю.»

Стихи здесь — первопричина и ярко, ослепительно обнаженных эмоций, и интровертного, глубокого авторского взгляда на мир, деликатно не навязываемого, а исподволь приоткрываемого.

Занавес сполна распахивается в прозе, располагающейся, как острова, между бездонным тихим океаном стихотворений. Рассказы — слепок с пережитого, рассказы-концепции, рассказы — концентрат философии, поданный под острым соусом жгучей, страстной событийности. Вообще само понятие «жизнь», трактуемое всяким художником как материал, как повод к созданию того, чего не было, осмысливается автором не совсем традиционно:

«Если бы жизнь можно было описать с помощью алгебраического тождества, где любовь и ненависть, страсть и рассудок, простодушие и коварство абсолютно уравновешивают друг друга, то история, которую я хочу рассказать, пришлась

бы как нельзя более кстати, а так она рискует угодить в разряд курьезов, хотя, надеюсь, не станет от этого хуже, может быть, даже лучше, ибо чем, как не курьезами, приправляется протертый супчик буден.» («Дебют четырех коней»)

 

И перед нами, как флаги в небесах, разворачиваются ИСТОРИИ. Каждая — самоценна. В каждую погружаешься, сполна переживая все то, что показывает автор (и что он, в конечном счете, ПЕРЕЖИЛ — не только и не столько «в реале», сколько когда писал эту вещь). «Этюд о ревности» и «Дебют четырех коней», «Великий грешник» и «Страхи» - жизнь крутится перед глазами читателя, как громадный призрачный глобус, но люди, живущие на этой планете, - настоящие, из плоти и крови, с подлинными чувствами, мыслями и страстями, и вот этот феномен НАСТОЯЩЕСТИ в прозе Таска, пожалуй, привлекательнее всего — в мире, где литература изобилует симулякрами и картонными героями, где искусная выдумка ценится дороже капли живой крови.

 

Но ведь произведение искусства — это феномен выдумки, ставшей реальностью. Это — символ-знак, ставший плотью, а затем — остротой мысли, сиянием духа.

«Холст без единого мазка на нем.

Стихотворенье без иероглИфов.

Сизиф, не слышавший про труд Сизифов.

Вино, еще не ставшее вином.

 

(…) Высоких откровений простота,

которая наш сон не потревожит,

как пыль на этот мир осесть не может,

поскольку мир — всего лишь пустота.»

 

Сергей Таск — мастер не только сильных концовок своих рассказов, но и мастер эффектного начала, почти кинематографического, сразу ввергающего читателя в ритм повествования, - этот «эффект погружения» бьет наотмашь, действует безошибочно и неоспоримо: «Сегодня ровно три недели, как я, Юта Мюллер, тридцати двух лет, убила человека. Как я счастлива! За это время мне прибавили жалованье, и сразу трое знакомых предложили мне руку и сердце, я уж не говорю о предложениях другого рода, написанных на лицах у мужчин. Георгий, русский эмигрант, говорит, что я свечусь, как Наташа из «Войны и мира». Боюсь, не узнаю я, как там она светилась, — он подарил мне книжку, здоровенный такой том, я полистала и бросила.» («Шалтай-Болтай свалился во сне»)

 

Разнообразие, калейдоскоп судеб — книга многонаселенная, и слоями, безжалостно, разрезается художником социум, и этот вертикальный беспристрастный срез внезапно обнажает еще одну болевую точку на теле бытия — военную, солдатскую, и здесь скупостью, даже суровостью интонации проверяются подлинность и пронзительная человечность происходящего:

«Хлеб вздрогнул — вдоль насыпи медленно шла старуха в сбившемся набок платке, глаза безумные, в руке дорожный чемоданчик. Он схватился за Калаша. Словно его не видя, старуха подошла к вагону, тронула холодный металл.

Стой! Нельзя сюда!.. — заорал Хлеб, возясь с затвором.

Сергей Стремоухов, ВДВ, Тульская дивизия, — миролюбиво сказала старуха.

Какой Стремоухов, какая ди…

Здравствуй, сынок. — Не сводя глаз с вагона, она поставила на землю чемоданчик, сняла с шеи крестик. — Узнаешь? Валюшин, точно.

Я вам русским языком говорю.

Старуха, казалось, не слышала.» («Секретный объект»)

 

Повесть «Ни ты, ни я» (с загадочной сноской: «При участии Марии Ризнич»), завершающая книгу, - настоящее кино в прозе, с яркими актерами, с пружинно разворачивающейся фабулой, но не сбивающееся на сценарную лаконичность, а, напротив, не теряющее ни красот стиля, ни «вкусных» подробностей, ни уже узнаваемой авторской музыкальной интонации. Со страниц повести во весь рост встает Париж — и герои на его вечном, бессмертном «фоне» словно бы приобретают тоже некую вневременную, загадочную притягательность, - аккомпанемент «сгустка культуры», «вечного города» придает действию особый аромат и шарм.

А само действие — отнюдь не гламур, а снова — жизнь: глядись в нее, как в зеркало, любуйся ее уродствами, слушай ее дикие крики, восторгайся ее красивыми женщинами, сходи с ума вместе с ее сумасшедшими. Судьба эмигранта волнует автора — он превосходно знает эмигрантскую психологию, ярко живописует эмигрантскую трагедию. Чужбина — это не родина. Время не отмотаешь назад. Эми, героиня «Ни ты, ни я», внезапно слышит песню, что пела ей когда-то мать:

«Песня колыбельная,

Свечка поминальная.

Ты давно ли маешься,

Душа моя печальная?»

Так философские «восточные», символические стихи уступают место голосу, исторгнутому из самых недр тоски, из самой сердцевины любви и памяти.

 

Название книги - «Лук Будды» - вызывает в памяти строчки поэта:

«Достигнутого торжества

Игра и мука -

Натянутая тетива

Тугого лука» (Б. Пастернак)

Лук Будды — натянутая тетива меж спокойствием и страстью. Между верностью и предательством. Между Западом и Востоком. Между жизнью и смертью.

Эта книга — одновременно и урок, и воспоминание, и вереница картин в музее времени, и резкий ветер, и нежное прощальное объятье. Ею можно молиться, утешать и благословлять. Я бы сказала, перефразируя папу Иннокентия XII -го, что бросил Веласкесу, когда тот закончил его портрет: «Troppo vero!» - «Сликшом правдиво!»: «Troppo umano» - «Слишком человечно».

 

Но в искусстве никогда и ничего не бывает «слишком».

 

Елена Крюкова







 

I do blog this IDoBlog Community

Соообщество

Новички

avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
 

Вход на сайт