Живая Литература

avatar

ЖЛ-рингЛитературные Лаокооны. Продолжение

Живая литература 2011.06.15 17:42 8 2.64

 

Унизительное - рядом

Общество вертикальной власти имеет богатые традиции унижения человека человеком, и они чаще всего особенно остро чувствуются самыми незащищенными социальными слоями. Унижение экономическое – когда представители “образованных” профессий получали намного меньше рабочего класса (“Ты со своим высшим образованием сколько получаешь? Сто двадцать? А я двести. Будем спорить?” - говорит в фильме “Большая перемена”, снятом в 1972 году А. Кореневым, слесарь Петрыкин учителю истории Нестору Петровичу). Унижение “внешнеполитическое”, когда лучшие образцы советских товаров народного потребления шли на экспорт, а гражданам Страны Советов доставалось все то же самое, только хуже; и когда обслуживание иностранцев осуществлялось намного лучше, чем советских людей; и когда определенный ряд товаров продавался только на валюту, и валюта, получается, была мерилом ценности прожитой жизни.
Унижение социальное – тотальное равнодушие работников службы быта к своим клиентам, их священный лозунг “Вас много, а я одна (один)”, художественно интерпретированное в знаменитой комедии Г. Данелия “Афоня” (1975 г.). Унижение дефицитом и “отпочкованное” от него унижение “пайками” и “заказами”, символами привилегий некоторых каст общества. Унижение, известное всем жителям провинции в 70-80-е: пустота магазинов, ежемесячные выезды за продуктами в Москву, очереди в столичных гастрономах, где чего только ни наслушаешься про “голодную деревенщину”, с матом и без него (духовная предтеча нынешнего “Понаехали тут!”). Унижение моральное и интеллектуальное – расплата за инакомыслие, пресекаемое на всех уровнях – от двоек за сочинение, написанное не по стандарту, детям, до помещения в “желтый дом” за нелегитимные творения взрослых. И я уж молчу об унижении страхом и бессилием перед государством, перед его карательной юстицией, сквозной определяющей длинной советской эпохи “охоты на ведьм”, то есть на “врагов народа” и “вредителей”.

Этот развесистый опыт тотального унижения не мог не дать плодов. Тем более, что его яркие бытовые черты сохранились и приумножились. С работниками коммунальных служб спорить, защищая свое достоинство, по-прежнему бесполезно. Унижение дефицитом и торговлей с заднего крыльца магазина трансформировалось в унижение безденежьем. А унижение равнодушием государственных чиновников никуда не делось, но “обогатилось” унижением наемных работников работодателями, слабо обеспеченных граждан – хорошо обеспеченными. А унижение бессильных – сильными: то безоружных – организованными преступными группировками, то бесправных – коррумпированными “оборотнями в погонах”?.. А унижение детей – детьми? Благодаря любительским видео с мобильников и непритязательным интернет-сайтам широко известна “мода” детей избивать и иначе всячески изгаляться над своими ровесниками, а потом записи издевательств обнародовать. То, что творят школьники со сверстниками, варварски попирает само понятие человеческого достоинства. Но… на “взрослом” уровне об этой жуткой моде “кричат” только неоднозначные ток-шоу, вроде “Пусть говорят”.

В общем-то, нет смысла поименовывать здесь все то, что элементарно увидеть, только вокруг оглянись. На фоне всеобщего взаимного унижения в искусстве закономерно много несовместимого с понятием человеческого достоинства. А то, что искусство должно просвещать и подавать благие примеры, теоретически справедливо, но практика показывает обратное.

В Советском Союзе была официально признана в основном литература в жанре “социалистического реализма”, где отражалась действительность “не такой, какая есть, а такой, какой она должна быть”. Грандиозный массив разумной, доброй литературы, несущей “культуру в массы”, где преображались под натиском светлых примеров всякие “Мишки Квакины”, в реальности не перевоспитал ни одного Квакина. Как ни крути, но все “герои” девяностых, и циничные умники, строившие финансовые пирамиды за счет погребальных грошей своих наивных вкладчиков, и туповатые бандиты, и бессердечные рэкетиры-садисты, - учились в советских школах и читали “воспитательные” книги. А результат?.. Единственный: давно уже от искусства “благого примера”, “руководства к действию” не ждут.

Немаловажно, что грубость выражений уже не играет в механизме унижения основной роли. Ведь унизить можно без единого матерного слова!.. Даже без грубого слова. Едва ли не больнее всего унижает признание твоей несостоятельности (особенно публичное) – а тут, между прочим, преуспели формально образованные сословия. Начиная с учителей, которым элементарно брякнуть ребенку перед всем классом или перед его родителями что-то вроде “У тебя руки не тем концом вставлены”. На это им достает ума, такта и культуры. Памятуя о своих злоязычных педагогах, не удивляюсь, что многие “заслуженные” учителя не способны проникнуться чужой болью, как бы художественно и тонко эта боль ни была подана.

Упомянутую Натальей Поповой масштабную полемику “Ульяна Гамаюн vs Эргали Гер”, на мой взгляд, перевела в плоскость нелитературную фраза Светланы Василенко: “Господа! А из этой девочки выйдет толк, вы не находите!” (после отказа У. Гамаюн от премии) - унизительно покровительственным тоном. По литературному рунету разошлась как эта реплика, так и отклик на нее В. Левенталя: “По поводу этого пассажа исчерпывающе высказался Вадим Левенталь…: “Кричать про меня, что я графоман, — да кричи сколько влезет. А вот по плечу меня похлопывать — руки помой сначала”. (http://www.openspace.ru/literature/events/details/16198/?view_comments=all)

А ведь, казалось бы, писатели, мало того, что натуры обостренно чувствующие, так еще и в большинстве своем претендующие на духовное мессианство, не должны бы допускать даже невольных публичных унижений своих оппонентов… Боже, впадаю в утопию!..

На фоне сознательных и цензурно сформулированных унижений кажутся уже почти невинными сколько-то этажные конструкции “в бога душу мать”. И правда, вымер генотип священника и офицера Симеона Теплоухова…

Молитва или оберег?

Мне кажется, двойная советская мораль создала солидный базис для того, что они называют “бескультурьем” и “распущенностью” 90-х – 2000-х годов. В лучшем случае, называть вещи своими именами было естественной реакцией деятелей искусства на долгие годы изображения действительности не такой, как она есть, а такой, как она должна быть. Но сила действия равна силе противодействия. Закономерно возникла и реакция отрицания такого искусства “без тормозов”. Иногда – это просто неприятие застенчивым человеком публичной демонстрации исподнего, срывания флеров и попирания табу. Такая реакция, вероятно, наиболее безобидна, ибо чаще всего личностна и никому особо не навязывается.

Другое дело, когда под “отрицание отрицания” подводится идеологическая подоплека, а борьбе за чистоту речи и нравов придается сакральный смысл. Такая агитация зачастую оправдана заботой о будущем нации. Например, православный писатель Юрий Воробьев называет мат “бесомолитвенным языком”, опираясь на исследования, проведенные Российской Академией Наук, о том, что ДНК способна воспринимать человеческую речь и читаемый текст по электромагнитным каналам. “Добрые” тексты, якобы, оздоравливают гены, а проклятия и матерщина вызывают мутации, ведущие к вырождению человека. Юрий Воробьевский логически связывает язык и народ: мол, в церковнославянском языке слова язык и народ суть одно и то же: каков язык, таков и народ. “Грешники, для которых родным является ругательный псевдоязык, становятся псевдонародом. И именно эта общность первой поклонится псевдоспасителю”.

Идеологическая “подложка” всегда коварна. На каждую теорию сыщется контртеория, а все теории, утверждал классик, стоят одна другой. Православному писателю Юрию Воробьевскому возражает исследователь дохристианского язычества Константин Липских: так называемые матерные слова связаны с процессом творения (а с чем еще, если вдуматься?) и сакральны по сути своей – если считать Богом природу. В глазах К. Липских все энергичные глаголы об отношениях полов, напротив, служат оберегами для произносящих. “Тем же, кто утверждает, что мат – это сквернословие, можно указать на то, что скверны не сами слова, а уста их произносящие. В скверных устах даже самые обычные слова будут сквернословием. Русские же, как заметил Задорнов, могут материться не только в критических ситуациях (в брани), но и от избытка чувств, при виде неописуемой красоты природы” - пишет Константин Липских в статье “Почему запретен русский мат?” (http://www.radosvet.net/bilina/2692-pochemu-zapreten-russkij-mat.html ). Касается он и истории: мат объявили запретным в связи с переходом от политеизма к монотеизму, ибо он своим существом противоречил христианству…

Но я не собираюсь заново отслеживать исторические реалии. Просто необходимо отдавать себе отчет, что матерная лексика – это неотъемлемая часть бытия русского народа. О ней гласят поговорки “Матом мы не ругаемся, мы на нем разговариваем”, “Ругаетесь матом, словно дети малые”; о ней свидетельствуют “граффити” на стенке лифта (которое читала юная героиня Веры Павловой) и на всех прочих стенах. “Как на Руси строят забор? Берут слово из трех букв и обшивают его досками!”. И все это отнюдь не признаки сегодняшнего дня, напротив, непоколебимые устои. Протестовать против очевидного факта – чистое донкихотство, плевок против ветра. Замечание компании громко матерящихся тинэйджеров чревато медицинскими последствиями, поэтому на улице ревнители нравственности предпочитают “затыкать уши”. Но компенсируют свое бессилие против подлинных носителей инвективного языка тем, что сладострастно выискивают в литературных произведениях оные словечки (ничего, кроме них, не видя) и торжественно “не принимают” их. Добиваясь порой “эффекта Лаокоона”.

Назойливая борьба с матом лишь создает ажиотаж. Да, как неотъемлемая часть жизни, мат, естественно, вторгается в нарративные жанры искусства. Но не всегда безосновательно. Вот потому-то, предавая мат анафеме, на мой взгляд, уже надо различать, где имение, а где вода – где художественные категории, а где социальные явления. Но уж коль скоро в жизни мат на мате сидит и матом погоняет, в искусстве он имеет право быть, если ему предписано исполнять роль детали, придающей достоверность художественной реальности!..

Можно, конечно, парировать, что действительность вовсе не такая, что “сниженное” искусство очерняет ее. Спорящих пессимистов и оптимистов отсылаю к шуточно- философской повести-сказке Василия Шукшина “Точка зрения”, главный посыл которой: истина – посередине.

Смысл и цель

Коли приукрашивать действительность, изгоняя из литературных произведений все “непристойное”, можно Бог знает куда зайти! Когда-то мой юношеский рассказ не опубликовали в Рязани, придравшись к “грубым” словам “морда противная” в прямой речи героини!.. Забыв, что прямая речь – важнейший фактор характеристики героев…

Но ведь ретушировали при переводах со староанглийского пьесы Шекспира, большого любителя называть вещи своими именами… Допустим на миг, что все писатели приняли негласный закон не писать о некрасивом и не писать некрасиво. Кому как, но мне страшно! – представился омут “стерилизованных” произведений, лишенных души. Литература рискует стать неестественной, выморочной, оторванной от действительности. Либо насквозь “гламурной”, либо целиком “финтифлюшной”, условной и абстрактной, занятой “чистым” (во всех смыслах) словотворчеством, лишенной социального аспекта – примерно такой, против какой выступала Светлана Василенко в своей полемике с Ульяной Гамаюн.

Характерно, что даже самые отъявленные “чернушники” не ведут борьбы против “светлого” искусства. Даже против “гламура”.

Мат, по-моему, проще всего воспринимать как восклицательные знаки прямой речи. Именно поэтому малоинформативна речь, злоупотребляющая им, как была бы бессмысленна речь, состоящая только из знаков препинания и интонации. Как женщину, как представителя “интеллектуальной прослойки”, меня бьет по ушам брань уличного скандала или безыскусный разговор гегемонов в транспорте. И я порой наивно думаю: лучше бы ей сосредоточиться только в литературе, уйдя из бытия! Лично я готова делегировать матерщине функции художественного приема. В виде художественного средства она мне симпатична более, нежели “просто так”! Но очистить живую, непосредственную родную речь, или хотя бы даровать каждому, кто матом не ругается, а на нем разговаривает, еще один, цивилизованный лексикон, в котором эти словечки выполняли бы роль восклицательных знаков - еще одна утопия.

Меж тем, повторюсь, мне нравится образ восклицательного знака: в меру и в должных местах табуированная лексика – смысловой и эмоциональный акцент. И зачем демонизировать сам факт наличия этих слов в тексте (или в кинокартине)? Оценки заслуживает другое: насколько оправданно было употребление в тексте такой лексики. Скажем, из поэмы “Москва – Петушки” Венедикта Ерофеева не выкинуть ни единого слова – ни такого, ни другого. Точно так же, как из ранних произведений Эдуарда Лимонова. Знаменитый роман “Это я, Эдичка!” когда-то и натолкнул меня на метафору восклицательного знака. Расположение “запретных” слов в его тексте идеально свидетельствовало о состоянии лирического героя в тот или иной момент – и избавляло от муторных психологических описаний, которыми грешит жанр эгобеллетристики, за что и получает заслуженные тумаки.

У писателя Лимонова (не путать с политиком Лимоновым!) можно было бы поучиться… нет, не родину любить. Но художественно говорить на ее “заветном” языке. Глупо утверждать, будто Эдуарда Лимонова знают и ценят лишь за то, что он чуры в своей лексике не знает.

Естественно, чтобы достичь “изящной матерной словесности”, надо обладать очень тонким вкусом и слухом.

Так, “литературный хулиган” Андрей Орлов (Орлуша) “купил” меня с потрохами, когда лет шесть назад с мобильника на мобильник распространилось, подобно эпидемии, одно из знаменитейших его стихотворений “Зае…!”. Привести из него хоть одну цитату в рамках приличий невозможно, а маскировать каждое скандальное словечко точками либо звездочками – значит, подчеркнуть, что все мы способны понять похабную песню, когда ее насвистывают. Орлуша в этом стихотворении обыграл все значения самого популярного матерного глагола русского языка – и буквальное, и исчерпывающий спектр переносных. И сделано это было – филигранно! (Недаром Орлуша вошел в жюри первой в истории литературной премии “Неформат” учрежденной в сентябре 2008 года некоммерческим фондом “Твое время” для молодых, не имеющих публикаций авторов, не укладывающихся в действующие “форматы”).

Тексты Орлуши ценны не “отвязностью” речи, но гармонией ее формы и содержания.

Вспоминается анекдот из жизни: на фестивале поэзии “Литератерра” в Нижнем Новгороде в 2007 г. Евгений Лесин прочитал четверостишие, состоящее из трех вопросов: “Кого е… чужое горе?” и одного ответа “Меня е… чужое горе!” - и ведущий Арсений Гончуков запоздало сказал ему: “Материться – можно!”.

Вот и я договорилась до того, что материться в литературе – можно! Да и употреблять прочие условно неприличные слова. Но со смыслом и с целью. Ради литературности, а не против нее. А не ради щегольства самими словечками.

В “Наташиной мечте” все приемы не просто оправданы – иначе и быть не могло, или получилась бы слащавая фальшь.

Без повода напечатать слово “жопа” - сродниться с шестиклассником, у которого так выражается пубертатная дерзость. По ЖЖ прошла “Самая короткая рецензия на фильм “Цитадель” писателя-юмориста Евгения Шестакова (http://eu-shestakov.livejournal.com/): “Лучше бы Никита Сергеевич снял не “Цитадель”, а трусы. Два часа пялиться в его жопу было бы не так глупо, как в его фильм”. Юморист блестяще доказал, что способен составить связный текст со словами, которые ханжи назовут неприличными – но ни изящества, ни смысла я в этой лапидарной “рецензии” не увидела, только “привет из шестого “Б”.

После моей статьи “В контрах с культурой” (“Знамя”, № 11 – 2008) контркультурные сообщества выражали мне свои “фе”, где, в частности, предъявляли забавные обвинения, что я, такая ханжа, настроена против мата. Так вот, они поняли из моего мессиджа столько же, сколько учительница со стажем – из “Наташиной мечты”. Меня отталкивала атмосфера враждебности, взаимного унижения, торжества “стаи” - как отталкивают эти же явления от любой субкультуры, где лидеры мутузят аутсайдеров (например, школьной). И особенно – грязные инвективы в адрес друг друга без поводов, без эмоций, без какого-либо смысла, не говоря уж о художественности, просто во имя деморализации оппонента, которому, впрочем, все едино.

Но… “не стреляйте в пианиста”… поняли, как сумели. И это закономерно.

“Левофланговые” и “правофланговые” антиподы, безбашенные радикалы и замшелые консерваторы, ведут себя одинаково – сводят искусство к набору внешних проявлений и символов, и, помимо этих шаблонов, ничего в нем не усматривают. Так же за деревьями леса не видят, говорят о частностях и деталях, а не о художественном либо идейном смысле произведения в целом (Лаокоон forever!).

Выходит, я не ошиблась, и граница между представлениями “флангов” о литературе проходит по “любимому” слову Юрия Олеши. Сторонники и противники этого слова равно уверены, что борются за торжество настоящей культуры и знают в ней толк.

С контркультурой все понятно: ей довлеет тенденция к упрощению всего гнозиса (как системы глубокого знания о строении и законах Вселенной), ею “рулит” тяга свести все чувства, эмоции и жизнь к комплекту дежурных смайликов в интерфейсе Интернет-портала. Самый действенный слоган контркультуры – упрощение. Поэтому среди нарочитого наива и непосредственности контркультурных творений так мало качественного – что в поэзии, что в прозе. А среди огромного количества “песателей” единицы вправе называться этим словом без кавычек и албанского коверканья. Те, кто умеет мыслить целостно и чувствовать речь – Орлуша, например. Или Артем Явас, автор повести “Падонки”, которая восхитительно отражает подтекст контркультуры.

Талантов в контркультуре - как и везде - мало. Но одна беда, что хороших авторов в среде контркультуры немного; другая - сомнение, что общество готово воспринять талантливую контркультуру, признать ее составной и равноправной частью великой русской культуры, плюнув на соблюдение приличий. Вон сколько читателей (зрителей), кто даже не задумывается, возможен ли мат и прочее, что они называют “грубостью” в искусстве, оставляя за скобками, нет ли у этих неприличностей художественного предназначения…

Что это – ханжество? В девяноста случаях из ста, наверное, да. В десяти случаях, вероятно, “у кого что болит, тот про то и говорит”.

Но приклеить ярлык “ханжество” - далеко не значит исчерпать тему. Встык с имманентным ханжеством одних идет… страх других.

Никакое “безобразие” - насилие, войны, религиозный и прочий фанатизм, экстремизм и т.д. – не происходит само по себе. Всегда есть глубинные причины. И вот об этих причинах, наверное, думать мучительно и жутко. Как не помянуть слова, приписываемые Салтыкову-Щедрину: “Не вникай! Один вник – сразу повесился!”!..

Куда проще сделать вид, что все негативные явления сводятся к симптомам, которые можно “запретить”. Или “не заметить”. Иллюзорно-светлое бытие приятнее, слов нет, чем неподдельно-темное. По-человечески “страусиные” мотивы понятны. Чтобы формировать и укреплять у читателей ощущение радости и красивости жизни, сложился целый пласт литературы – скажем, дамские романы, тоже прошедшие сквозь века. Они восторженны, благопристойны и если чем не гнушаются - только “сказочными” ходами, преимущественно вариациями на тему “Золушки”. Можно ограничить круг своего чтения такими романами. Не возбраняется. Но при чем тут великая литература?

Или это, вправду, тяга к культуре?

“Гуси давятся!”

Позвольте не согласиться, что “тяга к культуре”. Пусть настояние “нести культуру в массы” выглядит по форме стремлением к просвещению и воспитанию общества, но не верьте – это морок какой-то; по содержанию оно является торжеством мещанства. Мой любимый с детства сатирический журнал “Крокодил” и в советскую эпоху помещал острые публицистические материалы, многие из них были о нравственном и культурном облике “простого советского человека”. А еще выходила отдельными брошюрками “Библиотечка Крокодила”, в которой я еще в младших классах (начало 80-х), нашла великолепный фельетон. Автора, к сожалению, не помню. А все остальное – в голове засело прочно. Это был довольно злой шарж, как с натуры списанный, на собирательно-усредненного “радетеля за культуру” - любителя жить “культурненько”. Такой индивид никогда не скажет, что поел – только “покушал”, что жена у него беременна – только “в положении”, а необходимый предмет мебели вычурно поименует “гардеробом” или “шифоньером”. А потом заснет под балет. Но это – не самое страшное, на что он способен. “А, воротясь домой, обмерить на тот же грош кого-нибудь и пса голодного от двери икнув, ногою отпихнуть…” - как про него писано. Фельетонист показывал “преемственность поколений” культурненьких граждан. Они покупали на грошик индульгенции до революции. В период НЭПа – как в “Собачьем сердце” М. Булгакова - клали на стол ноги, но непременно в лаковых штиблетах. В период индустриализации читали книги только от бессонницы - М. Кольцов посвятил такому культурненькому серию фельетонов “Иван Вадимович – человек на уровне”. В период застоя крепили фиговые листики на гениталии греко-римских статуй. А сегодня, продолжу уж от себя, мечтают прилепить фиговые листочки на “вызывающие” литературные приемы.

Обожал этот типаж один из ведущих публицистов “Крокодила” Александр Моралевич, возвращаясь к нему снова и снова в своих великолепных, смешных и злых фельетонах. То бичевал “культурного” за напыщенно позиционируемую любовь к народу – в период, когда в моду приличных домов вошли лубочные изделия народных промыслов как символ причастности к “исконному”. Помню, что Моралевич советовал коллекционеру ремесленных поделок повесить перед фаянсовым умывальником расшитый утиральник… чтобы им вытирать хохотальник. В другой раз, собрав в одной статье роскошную коллекцию благоглупостей от культурненьких, он сделал вывод, что вся советская культура сводится к лозунгу в горпарке Одессы 1930-х годов: “Туварищи рабочие и крестьяне! Не бросайте презервативы в кустах, гуси давятся”. Погорячился насчет “всей”. Но обобщение было не беспочвенным. На обывательском уровне едкая сатира Моралевича выдерживала, думаю, девяносто пять попаданий из ста.

Внешний лоск страшен. Лоск грубо скрывает монстра. Монстр лезет из-под него, как волчья пасть из-под овечьей шкуры. Популярное выражение: “Не так страшен человек, не прочитавший ни одной книги, как человек, прочитавший всего одну книгу” - видно, пущено в оборот кем-то из пяти исключений... Не о Библии, Коране или Талмуде речь в этом афоризме – но о книге “просто”, о внешнем облагораживании, которое человек считает законченным по прочтении всего одной книги. Ему, по сути, плевать, что подлинная культура не достигнута ни в каком приближении. Зато несимпатичные симптомы устранены. Зато искусство служит для бесперебойных поставок ковров с лебедями и русалкой, а не изображает детдомовок, малолетних убийц, наркоманов… “Москва – Петушки” - под строжайшим запретом. Ярослава Пулинович с Василием Сигаревым не пишут гнусные пьесы, но пашут целину. Бельгийские кинорежиссеры, братья Дарденн, которые повадились снимать художественные фильмы о всяких “отбросах общества”, преданы остракизму. Впрочем, возможно творчеству братьев Дарденн придать функцию политического просвещения – вот какое безнравственное, низкое, убогое существование влачат “у них там”, на Западе!

Интересно, позволит ли институт “культурненьких” оставить в русской литературе Соню Мармеладову и Женьку с Любкой (главных действующих лиц “Ямы” А. Куприна)?

“Полукультурие”, “начитанность одной книгой” - так же страшны, как унижение человека человеком. Впрочем, они явления одного порядка – того, что слово “культура” утратило смысл и понятийный, и онтологический (никто не знает, какой должна быть культура – а не “культурка”).

В качестве альтернативы самозабвенной борьбе “культурненьких” с матом и “грубостями” в литературе предлагаю: повернуть свои боеспособные пушки на врага, коварного и опасного уже тем, что незаметен. К этому врагу – я бы его назвала даже диверсантом - привыкли (как, впрочем, и к мату), но почему-то, в отличие от мата, его не так страшатся, им не так брезгуют. Наверное, серость и занудность этого врага его отождествляет не с восклицательным знаком, а с запятой либо точкой с запятой, что не так ярко и не вызывает огонь на себя…

Я имею в виду канцеляризмы, оставленные “живому постсоветскому” языку социалистической бюрократией, расширенные и углубленные сегодня за счет англицизмов и бизнес-словечек. К ним же примыкают вечные, точно группировки анархического толка, слова-паразиты, берущие начало из речи еще более малограмотной, невыразительной и негибкой, чем иная матерщина. Сегодняшние слова-паразиты на слуху – “типа”, “как бы”, “на самом деле”, “реально”. Ими, пустыми, никчемными и безликими, можно убить любую речь. Потому что – вдумайтесь! – они не обозначают жизнь! Они формируют ее имитацию! “Типа” жизнь. “Как бы” культура. “Реально” мечта. А не трагическая “Наташина мечта”. Почувствуйте разницу!

Елена Сафронова, май 2011.






     

    • 0 avatar Наталья 2011.06.16 12:29
      "как представителя “интеллектуальной прослойки”, меня бьет по ушам брань уличного скандала или безыскусный разговор гегемонов в транспорте. И я порой наивно думаю: лучше бы ей сосредоточиться только в литературе, уйдя из бытия! Лично я готова делегировать матерщине функции художественного приема. В виде художественного средства она мне симпатична более, нежели “просто так”!"
      Забавно. Вы, Елена, даже мат предпочитаете видеть привилегией элиты. Кстати, Вы в этом не одиноки.
      Неужели, если мат уйдёт из бытия, есть смысл оставлять его в качестве художественного средства?
      Вообще фетишизировать те или иные лексические приёмы - характерная черта представителей "чистого" искусства. На мой взгляд, этим грешит и кумир богемы - Владимир Сорокин. Кстати, по моим наблюдениям, его читают, вопреки ожиданиям, не любители выражаться матом, не "реальные пацаны", а именно интеллектуальная прослойка. Так сказать, сублимируется.

      Настояние "нести культуру в массы", стремление к просвещению и воспитанию общества является торжеством мещанства?
      Очень смелое заявление.
      Но последующие за ним доводы не показались мне убедительной иллюстрацией такого революционного посыла.
      Может, кто-нибудь попробует меня переубедить?
      Ответить
      • 0 avatar Елена Сафронова 2011.06.16 14:59
        "Вы, Елена, даже мат предпочитаете видеть привилегией элиты". - Наталья, признаться, я в замешательстве - об "элите" и "привилегиях" я, вроде бы, здесь не говорила. Для меня смысл выделенной Вами курсивом фразы - в том, что в литературе эта лексика может выглядеть уместнее и даже эстетичнее, чем в транспорте - но, разумеется, я не абсолютизирую. Это не обязательно - просто допустимо...

        "Неужели, если мат уйдёт из бытия, есть смысл оставлять его в качестве художественного средства?" - на мой взгляд, вопрос на сегодня риторический, ибо пока нет никаких предпосылок того, что уйдет он из бытия. Но если бы так случилось, то, надеюсь, употреблением его в текстах правили бы другие законы, законы творчества, а не эмоциональный фон, на котором люди не выбирают выражений, или вульгарное неумение высказываться иначе.
        А вот блестящий стилист и образованный человек В. Сорокин (я думаю, он эдакий "интеллектуальный хулиган", потому его "реальные пацаны" и не читают - неинтересно для них) меня не прельщает никак. Все его творчество я же и называю "антологией мерзости". Осознаю, что талантливо, но для меня - очень противно. Сами концепции, а не лексика. Говори он иначе, я бы и тогда читала его строго дозированно...

        "Настояние "нести культуру в массы", стремление к просвещению и воспитанию общества является торжеством мещанства?
        Очень смелое заявление".

        Тут дело именно в том, на мой взгляд, что считать "культурой в массы" - чтобы рассказать об "антикультуре", концентрации ханжества, я и прибегаю к помощи А. Моралевича. По-моему, пожелание не смотреть пьесу с "мусорными" словами из благих побуждений - не развратить юношество! - может в итоге привести к антикультуре в полный рост. Ведь тогда можно и в "Рождении Венеры" Боттичелли увидеть только "бабу голую", а лучше вообще ее не видеть, потому что формально что она, что, допустим, "Весна" Родена - неодетые люди (а статуя эта - вообще любовники "в процессе", кошмар!). Если судить по "приличиям", половину мирового искусства не стоит воспринимать, так как оно неприличное - так какое же это просвещение?
        Ответить
        • 0 avatar Алексей Зырянов 2011.06.16 18:28
          "...Если судить по "приличиям", половину мирового искусства не стоит воспринимать, так как оно неприличное - так какое же это просвещение?.."
          - Красиво рассказать об интимном - можно, главное - без пошлости и мата.
          Вы, Елена, упомянули роман "Венера в мехах" писателя Захер-Мазоха, а я, как и вы, надеюсь, ставите её (эту "Венеру..." ) в число шедевров.
          Вот именно ЭТОТ роман - лучшая альтернатива "цветочным крестам". Если бы "Венеру..." написали в наше время, и дали бы Букера, я бы горой стал за этот роман. Колядина в аутсайде по сравнению с Леопольдом фон Захер-Мазохом.
          Ответить
          • 0 avatar Елена Сафронова 2011.06.16 20:08
            Спасибо, Алексей! "- Красиво рассказать об интимном - можно, главное - без пошлости и мата." - примерно об этом я и пишу, разве что не всегда можно ставить знак равенства между пошлостью и матом. Пошлость, на мой взгляд, это ковры с лебедями и стихи типа "любовь не вздохи на скамейке" - внешне красивые бездушные вещи.
            Единственно - я ничего не говорю о романе Колядиной, так как не имею морального права - я все еще никак не соберусь его прочитать (не люблю читать на волне каких-либо дискуссий, прочту после, когда страсти улягутся). А "не читала, но осуждаю" - такая позиция принципиально не по мне.
            Ответить
    • 0 avatar Юрий Серов 2011.06.16 16:41
      Я, честно, зачитался... Не знаю даже, что и сказать...
      Очень понравилось
      Ответить
    • 0 avatar Наталья 2011.06.17 00:15
      Похвально, Елена, что Вы держитесь в рамках дискуссии и не переходите на личности. Такое редко встретишь в интернете даже в среде писателей.
      Можно было бы ещё поспорить по отдельным моментам, но, думаю, у нас ещё будет такая возможность.
      Ответить
      • 0 avatar Елена Сафронова 2011.06.17 08:01
        Наталья, это мой принцип, я стараюсь его придерживаться во что бы то ни стало - хотя, увы, не могу не признать, что и писатели, и критики чаще всего не могут удержаться от перехода на личности. Благодарю и Вас за то, что ведете дискуссию, а не эристику!
        Ответить
    I do blog this IDoBlog Community

    Соообщество

    Новички

    avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
     

    Вход на сайт