Живая Литература

Метка: рецензия

avatar

РецензииКолин Маккалоу. Поющие в терновнике.

Николай 2015.06.23 11:43 3 0

 

"В старости тоже есть смысл, Мэгги. Она дает нам перед смертью передышку, чтобы мы успели сообразить почему жили так, а не иначе."

Наверное, это лучший роман Маккалоу. Вряд ли можно было более точно описать и продемонстрировать весьма расхожую фразу "любовь - синоним счастья". Вот оно это счастье. Счастье на страницах романа безусловно присутствует во всей своей значительности и красоте. Мэгги приезжает на остров и обретает вначале свободу, а когда к ней возращается Ральф и долгожданное чувство - любовь.
Но любовь, как и сама жизнь в понимании Маккалоу невозможна без страданий. Вот уж у кого страдания очищают, так очищают. Каждый персонаж этой гениальной семейной саги очищен и наказан с лихвой. Автор довольно филигранно и прямолинейно показывает свое отношение к Богу, к Церкви, к Жизни, к Семье и к родной Земле - неимоверно красиво описанной Австралии того времени . Мимолетность жизни через призму бесконечных страданий с толикой надежды на Большую любовь. Причем любовь эта показана, как в понимании Ральфа, так и в понимании Мэгги и других персонажей. В любом случае для Маккалоу - это довольно эгоистичное чувство, что в отношении Ральфа, что в отношении Мэгги, а вот Лион в финале совершенно другой. 
Сравнивая с другим произведением Маккалоу можно увидеть главную героиню, обладающую интересной философией в отношении к любви и самой жизни. Какие бы горести, беды и потери каждая главная героиня ее произведений не испытала, если бы Всевышний предложил бы ей повторить жизнь без страданий, но и без этой главной Любви, она вряд ли бы на это пошла и согласилась. Любовь этой женщины всегда стояла на первом месте. Что в "Прикосновении", что в "Поющих в терновнике".
При этом автор проводит совершенно определенную границу между Церковью и самим Богом. Всю жизнь ей казалось, что за Ральфа она сражалась со своим главным соперником Богом, но в финале поняла, что враг ее был совершенно иного титула и даже склада. Эгоизм- вот качество, которое присуще каждому персонажу этой непростой и суровой на события для всех жизни. 
Дальнейшая судьба уже зависит от толстокожести или тонкокожести того или другого персонажа романа, как впрочем и в случае другого уже ранее упомянутого произведения "Прикосновение". Смерть же для Дэна - это безусловно семейное искупление и избавление от страданий. В отличие от экранизации, в книге он сам ее пожелал. 
В остальном эта та же самая Австралийская семейная сага, но более точная , более чувствительная, демонстрирующая и мимолетность и певучесть терновника, и колкость розы с шипами, символизирующую Большую любовь, и размывание поколений Дорохеды, и как я уже отмечал человеческий присущий всем и каждому эгоизм, довольно часто разружающий отношения в жизни, причем в данном случае именно самолюбование и эгоизм в понимании Маккалоу демонстрирует разницу между Церквью и Богом ( я скорее склоняюсь к точке зрения Достоевского в "Братьях Карамазовых" поэтому вопросу, но трактовка весьма интересная), ну и конечно же роман об итогах жизненных ошибок и разумеется о любви.

Возможно Дорохеда, дарованная старухой Мэри Карсон была страшным проклятием...

"И вы кое-что забыли про ваши драгоценные розы, Ральф: у них есть еще и острые, колючие шипы!"

P.S. Мне очень понравился роман, буду его перечитывать, и я продолжу знакомство с творчеством Колин Маккалоу. Впереди исторический роман "Первый человек в Риме" и ее последний роман - тоже Австралийская сага "Горькая радость", которую я уже приобрел.

Кстати, судьбы Френка и Дэна очень напомнили судьбу Томаса в другой семейной саге уже Ирвина Шоу "Богач Бедняк". Он кстати, как и Френк тоже был боксером и очень сложной на характер личностью...

 
avatar

РецензииПУСТЬ НЕУДАЧНИК ПЛАЧЕТ

Елена Крюкова 2012.05.25 08:12 0 0

 

(рецензия на книгу Владимира Посаженникова «Пессимисты, неудачники и бездельники». Издательство "ВРЕМЯ", Мосва, 2012)

 

Мы уже не удивляемся, когда за перо нынче берется человек, раньше далекий от литературы. Свои жизненные впечатления хотят зафиксировать в слове риэлторы и учителя, политики и певцы, торговцы и предприниматели.Хорошо это или плохо? Правильно или неправильно? Литература не спрашивает нас о "правильности" шага. Мы фиксируем не только себя, но и время.

Каждый приходит в литературу своим путем.

В той или иной степени всякий из нас — предприниматель: просто собственный бизнес может быть творческим или нет, удачным или провальным; но каждый, делая на земле СВОЕ дело, старается делать его как можно лучше, выгоднее, эффектнее. Надеяться на счастье или строить его? И что такое привычнейшая ситуация, когда человек выходит один на один сражаться с (все-таки!) враждебным миром? Со стремительно меняющимся социумом?

Постараемся не удивляться, когда внутри стилистики книги, написанной опытным предпринимателем и литературным дебютантом, «ненарочно» сталкивается высокое и низкое, сшибаются интонации бытовой приземленной речи, обыденные выражения, расхожие фразы — и по-настоящему драматические и речевые, и сюжетные повороты: и тем не менее все же здесь есть некая загадка - этот острый и пряный микст, это ненарочитое (а может, специально задуманное?) смешение бытовизма, приземленности (а куда мы от нее денемся? этот почти-документализм придает такой книге привкус незаемной подлинности, и язык рассказчика, привычный читателю, без нагромождения витиеватых филологических сложностей, тем не менее ведет прямой дорогой к обдумыванию вещей сложных и неоднозначных) и «высоких материй».

Размашистый интонационный почерк выдает писательский характер (скорее дерзкий и смелый, чем робкий и деликатный): «В крупной российской компании обязательно хоть долю, но надо продать, так как иначе тебя в этой удивительной стране могут на раз чпокнуть: (…) найдут, как или за что, и самое лучшее, что ты можешь сделать, — прихватив немного наличности, добраться до Лондона и стать ярым оппозиционером, рассказывая, как, кому и сколько ты давал, развивая свой кровный бизнес! При этом ты, конечно же, хороший и демократичный , и, конечно же, не ты угробил своих бывших подельников и закатал в цемент толпу врагов и конкурентов в бурные девяностые! Время было такое! Или: it happens!»

Что меня сразу зацепило за живое - это диалоги, разговоры. Герои не только узнаваемы, как современные типажи — они затягивают в свою жизненную орбиту, в пространство своих судеб. Кто победитель, и кто побежденный в этой жизненной схватке? Веришь словам и ситуациям. Доверяешь всему естественно изображенному - найдена та мера, степень достоверности, что, балансируя между натурными (если не сказать натуралистическими) подробностями и «закадровым» смыслом, осторожно ведет читателя по дорогам сплетающихся в книге человеческих судеб: «— Слушай, — спросил Федор Саню, — а ты веришь во всю эту хрень с переселением душ и вообще в потустороннее?

А что? — переспросил Саня. — Достали?

Кто? — удивился Федор.

Ну, эти… духи…

Какие, нахрен, духи? — спросил Федор. — Я про зайца Светкиного, жены моей бывшей.

А… И что с ним? Заговорил? — ухмыльнулся Санек.

Запел, твою мать, — ответил Федор. — Он просто ни с того ни с сего взял да и свалился.

Ни с того ни с сего ничего не бывает! — сказал Саня. — Это знак. Я вот в морге такого насмотрелся, что по первости без стакана не мог уснуть. Помню, был один водитель-ботаник, так тот полгода за носками ко мне во сне приходил. Ноги, говорит, мерзнут, отнеси на кладбище. А я еще во сне подумал: какие у него ноги, сожгли его. Вот такая фигня.

А почему носки-то, а не трусы? — Федор попытался перевести разговор в более легкое русло. — Трусы-то, наверно, там нужнее, — гоготнул он над своей шуткой. — В горошек труселя!»

Еще одно наблюдение. Вроде бы аксиома: текст с пошлым душком — это нехорошо. Посаженников не боится налета легкой пошлости — этой пошлостью, увы, щедро пропитана жизнь. (И вот вам достоверный, натурный ее портрет!) Не боится сочетать внутри композиции неторопливый рассказ — предысторию того или иного героя — и «грубые» диалогические, почти «фехтовальные» выпады. Он не боится смеяться над прошлым, которое на самом деле никуда не ушло и не уходит, продолжая оставаться нашим наглым, смешным, горьким и презираемым настоящим: « После его смерти сынок, ставший к тому времени бандосом, видно, раскаявшись, спер где-то бюст Брежнева и водрузил его на могиле отца, чем сделал ее точкой скорби униженных и оскорбленных демократическими режимами разных периодов. Вот и Федор с Саней, иногда заходившие на кладбище навестить уже ушедших друзей, завели традицию возлагать деду-баламуту букет гвоздик, заодно помянув веселое время самой дешевой на их памяти продовольственной корзины.»

На мой взгляд, удаются автору портретные характеристики — описания жесткие и хлесткие, узнаваемые типажи, безапелляционные авторские приговоры: « Олигарх сидел в углу в полумраке, совершенно голый, держа в одной руке кальянную трубку, а в другой микрофон от суперновинки — эксклюзивно приобретенного караоке; при этом, поганя английский язык, пытался петь «Yesterday». Вокруг тусили, подвывая, две корпоративные козы, предназначенные им «на всякий случай».

Федор и Саня, два героя романа, сполна вкушают все «прелести», горести и радости своего времени. (Другого времени жизни не будет — мы живем здесь и сейчас, - так выпьем свою чашу до дна!) Можно так сказать: и Саня, и Федор — два персонажа, два живых «лейтмотива», два невольных «ангела» своего времени, - не только наблюдатели, но и активные участники социальной трагикомедии; не только «потерпевшие», но и своеобразно ВЫСТОЯВШИЕ в этой подчас неравной борьбе с гибнущей и вновь рождающейся страной. Плывя в «людском море», оба героя не теряют свою природную веселость — и Посаженникову удается не соскальзывать в неприкрытый бытовизм, оставаясь в рамках все-таки литературных изобразительных средств: « — Привет! — крикнул Саня. — Я в магазин! — и рванул вперед, на ходу надевая ботинки.

Стоп, стоп, стоп, — сказал Федор. — Если ты за сахаром, то я его купил, зная, что у тебя с этим большие проблемы. Не суетись, здесь не принято суетиться, здесь все движения спокойны и обстоятельны: такой у наших новых соседей менталитет. Все как у российской бизнес-элиты: спокойно и не спеша. Без суеты и спешки, — продолжал Федор, — примут, выслушают, потом посчитают, и если им это интересно — значит, пойдешь домой в одних трусах! Так что, как говорили у нас на родине, не суетись под клиентом, Саня!»

Философия книги — как я ее поняла - в ее почти безжалостной, насмешливой фотографичности. Образность — внутри обычных и обыденных положений. Экшн — в поступках и решениях людей в гораздо большей мере, чем в привычных атрибутах «острого сюжета». Наша с вами жизнь — вот самый главный острый сюжет, и она у нас одна, и мы все живые люди, желающие самого простого и самого сложного на земле — счастья. А его мы, оказывается, можем найти где угодно. Не обязательно у себя на родине. Не продавая и не предавая, просто — хорошо делая на земле свое ДЕЛО. Устами Федора нам внятно и доступно говорит об этом автор:

« — Пока нет, держимся, — ответил Саня. — Федь, мы же не из-за колбасы с сыром затеяли этот переезд? — спросил Саня.

Не мы его затеяли, Санек, не мы, — сказал Федор. — Так вышло, что там, где мы росли, мы стали не нужны, и все кончилось бы очень плохо, при этом на глазах наших жен и детей, что вдвойне паскудно. А то, что люди пытаются что-то менять, переезжая с места на место, это нормально.»

Герои предают свою страну? Бросают ее?

А может быть, они находят себя?

Ответ на этот вопрос каждый читатель даст сам.

 

Книга Владимира Посаженникова, наверное, не для «элитарного» читателя. Здесь вы не найдете изощренных словесных красот, насыщенных образов, музыкальных периодов, загадочной символики. Она проста, как утренний завтрак, как фонарный свет под вашим вечерним окном. И в то же время она так же сложна, как сложна наша с вами «простая» жизнь. Ведь любая жизнь, по сути, - раскрытая книга; и Посаженников открывает нам нас самих: нашу повседневность, наши поиски и провалы, наши привязанности и расставания, наше ВРЕМЯ.

 

Елена Крюкова

 
avatar

РецензииСЕРГЕЙ ТАСК: «ЛУК БУДДЫ»

Елена Крюкова 2012.05.21 09:19 0 0

 

Эта книга — странное и удивительное сочетание восточной символики, тайной и явной, вполне европейского психологизма, направленного на исследование порой опасных областей внутреннего мира человека — тех, куда люди чаще всего боятся заглянуть, - и русской разудалой смелости в подаче «жизненного материала»: проза Сергея Таска представляет из себя плотный замес интимности и прилюдности, избирательности и всеядности, трансцендентной, почти фантастической музыкальности и жесткой констатации факта, всегда являвшегося признаком сугубого реализма.

 

Чередование стихов и прозы — композиционный прием книги.

Стихи — с подзаголовками: «Из бесед шестого патриарха школы Чань с учениками», и название стихотворений, что перемежаются с этюдами прозы, - «Об анонимности идеи», «О чистоте помыслов», «О бескорыстном служении» - говорят о нравственных задачах, кои перед собой ставит учитель, с внимательно слушающими учениками свободно беседуя.

 

Вся книга Таска — такая свободная, вольная беседа, однако умно и хитро запрятанная в невидимые оковы: воздушность здесь имеет вектор, эмоция закована в железо мысли: это пламенный поток в гранитном русле, и такая близость противоположностей — вполне в духе восточной философии.

«Всякий раз возвращаться:

к недочитанным свиткам,

к неразгаданным снам,

к родному подворью,

к радости левитаций,

к понесенным убыткам,

к сожженным мостам,

к причиненному горю.»

Стихи здесь — первопричина и ярко, ослепительно обнаженных эмоций, и интровертного, глубокого авторского взгляда на мир, деликатно не навязываемого, а исподволь приоткрываемого.

Занавес сполна распахивается в прозе, располагающейся, как острова, между бездонным тихим океаном стихотворений. Рассказы — слепок с пережитого, рассказы-концепции, рассказы — концентрат философии, поданный под острым соусом жгучей, страстной событийности. Вообще само понятие «жизнь», трактуемое всяким художником как материал, как повод к созданию того, чего не было, осмысливается автором не совсем традиционно:

«Если бы жизнь можно было описать с помощью алгебраического тождества, где любовь и ненависть, страсть и рассудок, простодушие и коварство абсолютно уравновешивают друг друга, то история, которую я хочу рассказать, пришлась

бы как нельзя более кстати, а так она рискует угодить в разряд курьезов, хотя, надеюсь, не станет от этого хуже, может быть, даже лучше, ибо чем, как не курьезами, приправляется протертый супчик буден.» («Дебют четырех коней»)

 

И перед нами, как флаги в небесах, разворачиваются ИСТОРИИ. Каждая — самоценна. В каждую погружаешься, сполна переживая все то, что показывает автор (и что он, в конечном счете, ПЕРЕЖИЛ — не только и не столько «в реале», сколько когда писал эту вещь). «Этюд о ревности» и «Дебют четырех коней», «Великий грешник» и «Страхи» - жизнь крутится перед глазами читателя, как громадный призрачный глобус, но люди, живущие на этой планете, - настоящие, из плоти и крови, с подлинными чувствами, мыслями и страстями, и вот этот феномен НАСТОЯЩЕСТИ в прозе Таска, пожалуй, привлекательнее всего — в мире, где литература изобилует симулякрами и картонными героями, где искусная выдумка ценится дороже капли живой крови.

 

Но ведь произведение искусства — это феномен выдумки, ставшей реальностью. Это — символ-знак, ставший плотью, а затем — остротой мысли, сиянием духа.

«Холст без единого мазка на нем.

Стихотворенье без иероглИфов.

Сизиф, не слышавший про труд Сизифов.

Вино, еще не ставшее вином.

 

(…) Высоких откровений простота,

которая наш сон не потревожит,

как пыль на этот мир осесть не может,

поскольку мир — всего лишь пустота.»

 

Сергей Таск — мастер не только сильных концовок своих рассказов, но и мастер эффектного начала, почти кинематографического, сразу ввергающего читателя в ритм повествования, - этот «эффект погружения» бьет наотмашь, действует безошибочно и неоспоримо: «Сегодня ровно три недели, как я, Юта Мюллер, тридцати двух лет, убила человека. Как я счастлива! За это время мне прибавили жалованье, и сразу трое знакомых предложили мне руку и сердце, я уж не говорю о предложениях другого рода, написанных на лицах у мужчин. Георгий, русский эмигрант, говорит, что я свечусь, как Наташа из «Войны и мира». Боюсь, не узнаю я, как там она светилась, — он подарил мне книжку, здоровенный такой том, я полистала и бросила.» («Шалтай-Болтай свалился во сне»)

 

Разнообразие, калейдоскоп судеб — книга многонаселенная, и слоями, безжалостно, разрезается художником социум, и этот вертикальный беспристрастный срез внезапно обнажает еще одну болевую точку на теле бытия — военную, солдатскую, и здесь скупостью, даже суровостью интонации проверяются подлинность и пронзительная человечность происходящего:

«Хлеб вздрогнул — вдоль насыпи медленно шла старуха в сбившемся набок платке, глаза безумные, в руке дорожный чемоданчик. Он схватился за Калаша. Словно его не видя, старуха подошла к вагону, тронула холодный металл.

Стой! Нельзя сюда!.. — заорал Хлеб, возясь с затвором.

Сергей Стремоухов, ВДВ, Тульская дивизия, — миролюбиво сказала старуха.

Какой Стремоухов, какая ди…

Здравствуй, сынок. — Не сводя глаз с вагона, она поставила на землю чемоданчик, сняла с шеи крестик. — Узнаешь? Валюшин, точно.

Я вам русским языком говорю.

Старуха, казалось, не слышала.» («Секретный объект»)

 

Повесть «Ни ты, ни я» (с загадочной сноской: «При участии Марии Ризнич»), завершающая книгу, - настоящее кино в прозе, с яркими актерами, с пружинно разворачивающейся фабулой, но не сбивающееся на сценарную лаконичность, а, напротив, не теряющее ни красот стиля, ни «вкусных» подробностей, ни уже узнаваемой авторской музыкальной интонации. Со страниц повести во весь рост встает Париж — и герои на его вечном, бессмертном «фоне» словно бы приобретают тоже некую вневременную, загадочную притягательность, - аккомпанемент «сгустка культуры», «вечного города» придает действию особый аромат и шарм.

А само действие — отнюдь не гламур, а снова — жизнь: глядись в нее, как в зеркало, любуйся ее уродствами, слушай ее дикие крики, восторгайся ее красивыми женщинами, сходи с ума вместе с ее сумасшедшими. Судьба эмигранта волнует автора — он превосходно знает эмигрантскую психологию, ярко живописует эмигрантскую трагедию. Чужбина — это не родина. Время не отмотаешь назад. Эми, героиня «Ни ты, ни я», внезапно слышит песню, что пела ей когда-то мать:

«Песня колыбельная,

Свечка поминальная.

Ты давно ли маешься,

Душа моя печальная?»

Так философские «восточные», символические стихи уступают место голосу, исторгнутому из самых недр тоски, из самой сердцевины любви и памяти.

 

Название книги - «Лук Будды» - вызывает в памяти строчки поэта:

«Достигнутого торжества

Игра и мука -

Натянутая тетива

Тугого лука» (Б. Пастернак)

Лук Будды — натянутая тетива меж спокойствием и страстью. Между верностью и предательством. Между Западом и Востоком. Между жизнью и смертью.

Эта книга — одновременно и урок, и воспоминание, и вереница картин в музее времени, и резкий ветер, и нежное прощальное объятье. Ею можно молиться, утешать и благословлять. Я бы сказала, перефразируя папу Иннокентия XII -го, что бросил Веласкесу, когда тот закончил его портрет: «Troppo vero!» - «Сликшом правдиво!»: «Troppo umano» - «Слишком человечно».

 

Но в искусстве никогда и ничего не бывает «слишком».

 

Елена Крюкова

 
avatar

РецензииСЕРГЕЙ ТАСК: «ЖЕНСКИЕ ПРАЗДНИКИ»

Елена Крюкова 2012.05.21 09:15 0 0

 

 

Писатель — это прежде всего интонация и ритм. То есть, чисто музыкальные вещи.

Взгляд и слух находятся очень рядом, но пространства, которыми они владеют, одновременно и в родстве, и в соперничестве: немногим литераторам удается преодолеть момент сенсорного и стилистического соревнования между «музыкой» и «живописью» в тексте — и выявить их подлинную и драгоценную гармонию.

Сергею Таску в книге «Женские праздники», мне кажется, это удалось сделать. Я так вижу его стиль: сочетание ненавязчивой, скрытой внутренней ритмики, близкой к почти поэтической аллитерации, и легкой «поступи» естественной человеческой речи — с ее дыханием и задыханиями, с ее перебивами и повторами, с ее неожиданностями внутри плавного течения и взрывоопасными акцентами — на фоне спокойствия непринужденного повествования, - и это все, конечно, область чистой музыки (или, если хотите, чистой поэзии). Поэзия в прозе — это превосходно; давно уже замечено, что наиболее прекрасное в искусстве рождается на стыках жанров — добавлю: и на стыках интонаций.

Мне трудно отдать предпочтение «музыкальности» какой-либо повести в этом сборнике, согретом неподдельной, искренней любовью к людям. Но дело здесь даже не в изяществе музыкального слога. Сергей Таск прежде всего изначально ЛЮБИТ ЖИЗНЬ, это реальная энергетика его текстов, и эта «традиционная» для писателя любовь, «положенная» и предназначенная ему от сотворения искусства, и есть главный, кардинальный смысл существования этой прозы — ЖИВОЙ, несконструированной; гибкой, как лоза, и в то же время предельно точной в определениях и положениях.

Таск соединяет в своей прозе мужскую жесткость фиксации бытия — и удивительную нежность, мерцающую импрессионистичность палитры, при помощи которой он изображает ситуации и обычные, и оригинальные. Он умеет найти уникальность в обыденном; не теряя ни чувства юмора, ни затаенной печали по происходящему, набрасывает он абрис жизни «донжуана» Женьшеня («А на Петровке было бы дешевле»):

«Застав хозяина без штанов, она стала перед ним на колени, как перед иконой, и совершила ритуал, вследствие чего Женьшень, старше ее вдвое и, между прочим, консультант по юридическим вопросам, воспарил духом и телом, а его судьба устроилась на ближайшие десять лет. Насколько я мог понять из его рассказа, он был покорен эдемской простотой отроковицы — она так истово целовала свое новое распятие, что не слыхала ни веселой перебранки на террасе, ни тонких всхлипов чайника из кухни. Кончив дело, она облизнула по-детски припухшие губы и, тряхнув перед зеркалом мелкой рыжей стружкой, произнесла задумчиво: «А на Петровке было бы дешевле».

Что было бы дешевле на Петровке, так и осталось не проясненным, зато о некоторых обстоятельствах накануне исторического события, которое, как известно, бывает раз в жизни (все предшествующие не в счет), можно говорить более или менее определенно. Но прежде несколько слов о моем приятеле. В нем причудливо соединялись два равносильных свойства — чувство социальной справедливости и махровый мужской эгоизм.»

Анастасия, Светик, Алатырцева — вереницей проходят женщины в жизни Женьшеня (и в самом имени героя, кроме подчеркивания природной мужской силы — корень, мощь, непобедимость! - скрыто и тайное, женское в этом музыкальном «жень»...), и, при всей узнаваемости типажа, открываешь в нем новое: беззащитность, упоенность жизнью, да и, по сути, невозможность жить иначе. И прощаешь ему его «неверности» - именно из-за этой удивительной любви к жизни — авторской любви, которую автор легко и непринужденно переносит на своего героя.

Взаимоотношения мужчины и женщины — лейтмотив книги; Таск не то чтобы анализирует их — он любуется ими, вертит и так и сяк, рассматривает их грани и оттенки, как придирчивый ювелир разглядывает игру самоцвета — дело своих рук:

«Некрасивая женщина — это такой торт-сюрприз: платишь копейки, и весь в креме. Сколько нежности! Какая отвага! Он мог делать с ней всё. Не было такой фантазии, на которую она сказала бы «нет». За месяц капитан сдал экстерном полный курс любовных наук.

Восемь лет супружеской жизни псу под хвост! Чего стоили Марусины соболиные брови или золотистые волосы до копчика, если за прикосновение к надменно вздернутой грудке можно было схлопотать по физиономии! Какой урок для всех нас, охотников за приключениями. Господа, довольно гоняться за миражами! Полюбите некрасивых, и вам воздастся сторицей! Что-то в этом есть: теплое стойло, овес из рук. Мечты-с.» («Возвращение в строй»)

Страшным ударом в сердце читателя, отнюдь не ждущего такой внезапной, открытой и жесткой трагедии, звучит рассказ «День ангела». Главная героиня, провинциалка Маша, ставшая московской проституткой, в финале рассказа толкает мать, продавшую ее в столицу на мученическую жизнь ежедневно терзаемой мужской «подстилки», в раскрытое в ночь окно. Эта проза уже не нежная, не раздумчиво-грациозная; ее жесткость и даже жестокость потрясают, но и просветляют — катарсис здесь достигается «от противного»: чем гаже герои, истязающие Машу, тем отчаяннее и правдивее становится ее финальный поступок — убийство матери. Написанная просто и стремительно, повесть напоминает короткометражную драму, где герои и события очерчены двумя-тремя штрихами, но зато запоминаются надолго: «Утром Бифитер отвез ее в больницу. Дежурный хирург, вчерашний студент, прославившийся тем, что станцевал вальсок с покойницей в морге, штопал ее, глотая сопли, как маленький. Утешала зеленая бумажка в кармане такого же зеленого замызганного халатика. Через час Машу увезли «домой». А через неделю она уже обслуживала своего первого регулярного клиента. Пыталась ли она сказать «нет»? После «расширенного педсовета» больше не пыталась. Хотела все кончить одним махом, но духу не хватило.»

Страдание женщины, занимающейся «древнейшей профессией», изучается Таском подробно и деликатно, хотя слова для изображения подробностей и деталей подобных жизней он находит часто прямые и нелицеприятные: «Но попадались и такие, от которых она уходила, как потрепанный бурей фрегат. С некоторых пор она носила в сумочке иголку с ниткой и запасные колготки. Не говоря уже о трусиках. (Ущерб возмещался, это входило в правила игры.) С истинными повелителями саванны было связано другое Ноннино открытие. Ей нравилось быть объектом грубой похоти. Ее пьянило ощущение власти. Власти и опасности. Она была укротительницей и потенциальной жертвой в одном лице. От нее зависело, подчинится ей этот косматый зверь или разорвет на клочки. В эти минуты она сама становилась звероподобной: царапалась, кусалась, визжала, изрыгала непотребные слова, чем еще больше подхлестывала себя и доводила до исступления обезумевшее животное.

Можно ли утверждать, что она нашла себя в новой профессии? В той жизни она всего стыдилась. Возраста. Тела, сочного, как похабный анекдот. Даже своего имени, бессмысленного, как детская пустышка. И вдруг пришло освобождение. Она была желанна, она была востребована.» («Переход»)

Интересен «Шипсхэд Бэй» - рассказ от первого лица, от лица художника, прилетевшего в город своей мечты — Нью-Йорк. Здесь сочные и яркие диалоги, то в темпе Allegro, то ленивые и спонтанные; неожиданный финал, в духе рассказов О'Генри, заставляет на секунду оцепенеть. Таск, я так поняла, вообще мастер жестких и неожиданных, сюрпризных финалов; в то же самое время они вполне логичны — автор часто подводит читателя к разрешению событий не детективным наращиванием грубого саспенса, а внутренними, тайными перемещениями чувств, богато и «слоисто» накладывающимися друг на друга. Эмоциональная палитра Таска щедра и безусловна.

Пьеса «Паучок» (мужская фантазия) и повести «Ракурс» и «Синхрон» сталкивают нас с еще одним даром Сергея Таска — философским: автор не только виртуоз в изображении «живой жизни», но, искусно жонглируя ее смыслами, поданными через призму конкретных диалогов, раздумий, событий, преподносит нам скрытые ее уроки без грана дидактики.

Книга Сергея Таска, думаю, несомненная писательская удача. Это настоящее произведение искусства, радость для читателей-гурманов и для тех, кто только откроет для себя, в лице автора, современную русскую интеллектуальную прозу.

 

Елена Крюкова

 

 
avatar

РецензииВыжить и спастись

Елена Крюкова 2011.09.16 16:56 0 0

 

жизнь, судьба /

http://exlibris.ng.ru/lit/2011-09-15/6_trepanation.html?mpril

ВЫЖИТЬ И СПАСТИСЬ

Александр Коротенко. Трепанация: Роман.
– М.: Время, 2011. – 240 с.

Роман Александра Коротенко (р. 1960) «Трепанация» представляет собой попытку показать самые больные, «воспаленные» моменты человеческой жизни.

Лобовое столкновение судеб в громадном море социума – вот мегаобраз этого необычного текста.

Тщательно, я бы сказала, дотошно-исследовательски изображены переплетения этих судеб – и весь спектр сопутствующих эмоций: от страха до умиления, от великодушного прощения до открытой вражды и даже убийства.

Автор умеет пользоваться приемом «фотографического снимка жизни». Более того – он основной.

В книге есть и философия. Герои, рассказывая даже об обыденных вещах, склонны высоко философствовать. Может, это голос самого автора? Философия любви как болезни, которую человечеству надо избыть... Где выход? Где излечение?

Значит ли это, что автор поставил себе цель – как можно подробнее рассказать о трагедии, которая суть жизнь каждого из этих людей, героев книги, а шире – каждого из нас, ведь каждый из нас может оказаться на их месте?

От психологии отдельного человека к психологии общества – вот, думаю, скрытая задача этой прозы, тайное кредо автора. Он взялся за труднейшую – со времен Достоевского и Кафки – тему одиночества, затерянности, любви-ненависти, оставленности человека в этом мире, нужности (или ненужности) его своим современникам, своим близким.

Утрата семьи побуждает героя к собственной смерти. Он в проливной дождь едет на дачу, чтобы там умереть. И его машина сталкивается на мокрой дороге с машиной священника. Итак, Иван не умер, но зато в начале третьей части романа он – убийца; и не есть ли именно это – не физическая, а самая страшная – духовная – смерть человека?

Библейская заповедь «не убий» в жизни Ивана становится с ног на голову. Библия одна, но «каждый пишет свою Библию». Более того: каждый пишет ее своей жизнью – и своей смертью.

Итак, столкновение – лейтмотив всей книги. Сталкиваются машины Ивана Острова и отца Феодосия. Оба получают травмы. Сталкиваются разные философии, разные мировоззрения – часто антагонистические (не верящий в Бога Иван оказывается наедине со священником и вынужден слушать его мысли вслух о религии, вере, Боге). Сталкивается сам священник с чем-то таким пугающим и отталкивающим внутри Церкви, которой служит, – зачем тогда от епископа он возвращается безобразно пьяный и унижает себя? Сталкиваются с врачом-психологом разные люди, и великое искусство психолога – помочь каждому, не истратившись на первого же пациента до конца, до дна души.

А ведь и священник, и психолог должны делать, по сути, одно дело на земле: излечивать, исцелять душевные страдания человека, помочь ему найти дорогу из тьмы к радости. И в нашем безумном Мире Столкновений важно, идя вперед, не столкнуть другого человека с дороги, не разбить ему не только голову, но и жизнь. Вся сущностная сверхзадача романа выражена в единственном вопросе: «Как спастись? Где спасение?»

Роман необычный. Страшный. Написанный просто, просто до лаконизма документа, до сухости протокола – и от этого текст еще страшнее. Меня книга притянула неподдельной серьезностью, мужской жесткостью, психологической сложностью при наличии простого, естественного, прозрачного письма.

Елена Крюкова

 

I do blog this IDoBlog Community

Соообщество

Новички

avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
 

Вход на сайт