Живая Литература

Метка: ��������������

avatar

РецензииЕсенин и грамота

Larin 2012.04.16 16:43 1 0

 

Сижу на летучке, совещании, трёпе – называй, как хочешь, лучше не станет.

Смотрю на эти лица – недобрые, лукавые, с бессмысленными хихи-хаха…

Слушаю эти речи – пустые, дежурные, (и вот уж точно!) на злобу дня. И тут – чтобы хоть как-то встряхнуться, утешиться, - вспомнил совсем не в тему, не к месту и уж никак не на злобу - стих раннего Есенина: Я по первому снегу бреду, в сердце ландыши вспыхнувших сил…

Словно говор какого-то волшебника-инопланетянина – до того он сладостно чужд всему этому нашему нынешнему: проблемам, словечкам, желаниям... И вместе с тем такой близкий, родной, враз уносящий тебя из этой убого-деловой яви в детство, молодость, к давней, уже ушедшей Родине.

Всего-то пару строк про себя прошептал - а что (и спустя сотню лет) творят с душой! Лучше всякой молитвы пробирает.

И вдруг сквозь стихи, в пол-уха улавливаю голосок нашего главного: - Ну а теперь - о приятном. Один из наших сотрудников награжден почетной грамотой за верное служение власти… - И - называет мою фамилию.

Я, понятно, растерялся (вот тебе и есенинский первый снег!), от волнения закокетничал: дескать, да чего я такого делаю, подумаешь..!? Но тут главный меня строго пресек. Говорит: - Ты давай не скромничай! Служить верно власти – это сейчас, считай, мужество. Ты что, не видишь, что вокруг делается, сколько всяких крикунов оранжевых развелось?! Людей, преданных власти, просто обложили, приличную вещь купить не дают – всё отслеживают, подсматривают, сливают: я уже с женой собственной спать боюсь… - И торжественно, под аплодисменты, вручил мне эту самую грамоту.

Выхожу с летучки, весь пессимизм-негативизм мигом сдуло, никаких стихов уже не вспоминаю… И вдруг слышу, кто-то надрывно, нараспев кричит: «Проведите, проведите меня к нему, я хочу видеть этого негодяя!» – Так это же, - обомлел я, - голос Есенина, - одна из немногих сохранившихся записей, монолог Хлопуши из «Пугачева». Только почему вместо человека – негодяй?!

Оборачиваюсь: Господи! сам Сергей Есенин! Увидел меня, кричит: - А, вот ты где! Получил какую-то хрень от начальства – и уже воспарил, лучшего поэта на Руси побоку… – И прямо с тростью своей на меня, вот-вот огреет…

Ну, я увернулся выхватил у него трость (все-таки спортсмен-разрядник), говорю: - Не хулиганьте, пожалуйста, Сергей Александрович! - А сам с интересом на трость поглядываю: - Это та самая, - спрашиваю, - из «Черного человека»?

- Она самая! - отвечает.

- А я, значит, вроде как черный гость?..

- А кто же ты, – говорит, - если перед бездушной властью выслуживаешься!? Сами жиреете, а народ прозябает!

Я: - Напрасно вы так на меня, Сергей Александрович! Вы еще поищите, кто бы вас по нынешним временам так любил. Да я все ваши стихи наизусть знаю, вот любую строчку назовите, и я тут же продолжу…

Он (заинтригованно): - Врешь! - И начал меня на полном серьезе гонять по своим текстам. Наконец, увидел, что я и вправду его поэзию назубок знаю, говорит уже более милостиво, даже с каким-то сочувствием: - Как же ты с такими наклонностями жалким чиновником служишь?! Так насилить себя!..

Я театрально вздохнул: - Так ведь, - говорю, - на стихах да заповедях долго не продержишься. Куда деваться-то?! Везде прислуживать надо – и во власти, и в бизнесе – там еще поболее, попробуй только пикни…

Говорю, а сам глазам своим не верю: мать честная!! Есенин!! Да еще прямо тут, в нашем склепе офисном! Как его пропустили-то?

- Да что я?! – говорю, - с властью и многие наши деятели культуры вовсю милуются, проворней любого клерка прогнутся. Смотреть тошно.

А сам уже осмелел, освоился - думаю, да чего я перед ним оправдываюсь?! Ну, поэт, ну великий… Власть-то у нас все равно выше.

- Так ведь, - говорю с ухмылочкой, - и вы им, получается, служите. Вот недавно на митинге сам лидер ваши стихи с чувством декламировал: «Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!»…

- Правда, что ли?! - воскликнул он. А самому, вижу, нравится, что его так в верхах до сих пор ценят.

- Вы-то еще, - говорю, - легко отделались. А Гоголю, вашему любимому, прямо на памятнике написали – «От советского правительства». Даже несистемного Высоцкого к себе примазали, государственную премию дали – разумеется, посмертно. Хорошо хоть доверенным лицом на выборах не оформили…

- А ты, я гляжу, язва…

- Да вы, - продолжал я в запале, - в общем-то и сами власти подыгрывали – не так, конечно, мощно, как ваш недруг Маяковский, но тоже старались – оды коммунарам писали, за комсомолом, задрав штаны, бежать порывались… - Скорее уж за комсомолками, - усмехнулся Есенин.

- Председателя совнаркома Ульянова - Ленина солнцем называли, капитаном земли, – не унимался я. - Так сейчас, пожалуй, только в Северной Корее да в Туркмении пишут… Вы это как, искренне или все же из прагматических соображений?

- Да я же им и в самом деле поначалу верил, горел, - с обидой сказал он.

- Ну а когда разуверились – появилась «Страна негодяев»…

Есенин мрачно кивнул.

- Одно заглавие чего стоит! – сказал я. - Такого по хлесткости во всей русской литературе, пожалуй, не сыскать – разве что «Мертвые души».

- Не устарело заглавие-то? – спрашивает меня игриво.

- Да что вы, наоборот! – купился я. - Негодяи у нас, как говаривал капитан земли, всерьез и надолго. Кстати, - заметил я, - жулики и воры – это ведь тоже ваше, если помните… Очень популярное у нас теперь словосочетание, стало даже своего рода брендом ведущей партии. - Есенин по-детски захохотал. - Хотя, надо признать, на такое название вполне тянут и другие - и партии, и организации, и корпорации…

Я хотел ему еще много чего рассказать и про современных жуликов и воров, и про комиссаров с чекистами, но вдруг заметил, что он уже не слушает меня, уносясь в какие-то свои, милые ему, мысли… Видимо, за свою короткую жизнь он столько насмотрелся на всю эту черную шатию, что больше не хочет…

- Сергей Александрович, - попросил я его на прощание, - а вы не могли бы мне автограф свой дать, но только обязательно прямо на этой грамоте… – И, вспомнив про его взрезанные вены, быстро достал ручку. - Знаете, – чтобы так, вперечёрк.

Он понятливо кивнул и размашисто расписался.

 
avatar

РецензииСУПЕРКОТ

Сергей Булгаков 2012.04.16 08:48 0 0

 

Писатель Алексей А. Шепелёв, автор книг «Echo» (СПб.: 2003), «Maxximum exxtremum»(М.: Кислород, 2011), «Сахар: сладкое стекло» (М.: Русский Гулливер, 2011), рассказывает о потере и чудесном обретении своего необычного кота, а также немного о своём детстве, о деревенских и столичных нравах в отношении к домашним питомцам

Как только мы переехали в Москву, пропал кот. Выпрыгнул в раскрытое окно и был таков.

Я обнаружил его пропажу часа через два и пошёл искать.

В соседнем дворе с царственным видом он восседал на капоте машины. Увидев и услышав меня, он ретировался. Ещё пару часов я, почти ложась на грязный и холодный осенний асфальт, высматривал и выкликал его из-под разных авто.

Это уж совсем было что-то странное. Не такого воспитания да вообще ментального и физического сложения этот кот, чтоб бегать от хозяина. Мы с ним, можно сказать, составляем одно целое…

Меня всегда чуть не передёргивало от фраз типа, что такой-то Васька-кот или тем паче Баська, полутораметровый слюнявый кобелина, иль Моська, миниатюрная сучка в комбинезончике, «для нас как член семьи». Но данный конкретный кот уж настолько оказался уникален…

Увеличить

Уж я-то котов знаю!..

Увеличить

С самого раннего детства я наиболее интересовался котами (у нас они, конечно, жили в деревне, спали у бабушки, а потом у меня в ногах), и я им и из них выстроил целый воображаемый мир. Это было королевство котов – или царство – тогда для меня особой разницы не было – Русь Котов, во главе которого восседал Кот-король Янций, потом Мява, потом Намурс. У каждой монаршей особы имелось три-четыре приближённых, обычно родственников. Мы с братцем играли в котов – то сами выступали в их ролях, а то после я налепил из пластилина целый их пантеон, постоянно обновляемый (годков аж до моих 15!). Как только я научился писать, дело пошло ещё лучше. Первые произведения были построены на котах, первый рассказ с героями-людьми я написал только лет в 161 – наверно когда всё же пришлось оставить свой кукольно-вирутальный мир. Мир драматический, но гармоничный.

Были, правда, как у всяких королевств и царств, тёмные стороны истории, связанные, если и тут можно так сказать, со сменой власти. Кошачьим королевством правили не старшие братья, а младшие (они выбирались мною по особым их психическим свойствам), и старших таковое ничуть не беспокоило. Трагедийность была делом рук человеческих. 8 ноября 1988 года, я, возвращаясь, радостный, от бабушки, зашёл в придворок и увидел… кота-короля Мяву, висящего в проволочной петле под потолком. Конец проволоки был в руках у отца. Я бросился к коту, но он уже бился в конвульсиях. Просил отца отпустить, но он только усилил хватку. Казалось, в последний раз мой Мява взглянул на меня своими умными – теперь выпученными – глазами!.. Заплакав, я убежал к бабушке и не уходил от неё несколько дней (мать куда-то уехала), а когда приходил отец, прятался от него под кроватью.

В сельской местности отношение к живности природно-прагматическое, здесь нет никакого культа, никакого сюсюканья, никаких вам «членов семьи». Живут домашние питомцы как правило не в доме, но, так сказать, при нём, в хозяйственных постройках, на чердаке, иногда только некоторые допускаются в сени, в избу. В 1995 году, когда старую бабушку забрали в город к родственникам, её кот Мурзик (тоже наследный принц) был переселён к нам в гараж, к чему не смог адаптироваться и месяца через два издох (или ему тоже помогли). Уже совсем недавно, в 2009 году, был вывезен в лютый мороз в поле великолепный кот, которого мы с женой прозвали Чёрствый (когда приехали погостить в деревню, она сразу умудрилась взять на руки этого крайне очерствевшего, сильно потрёпанного жизнью, с большущей головой, с диким затравленным взглядом котяру – которого, вероятно, никто ни разу даже не погладил – и он заурчал!..) Узнав о том, что его выбросили, мы были очень возмущены и огорчены; родители отговаривались тем, что кот уже старый, а пришли новые (в деревне они сами откуда-то приходят, заводятся, как насекомые) и что он был высажен из машины на остановке. Как будто для кота это имеет какое-то значение! – дал ему сто рублей и сказал: «Жди автобуса и езжай до города, там как-нибудь устроишься, проживёшь!» Да ещё, поди, в мешке выбросили! (в этом не признались)2. Понятно, что моё пристрастие к котам и протесты против такого с ними обращения по юности в расчёт почти не принимались – таковы уж традиции и нравы.3 Но и родителям дал бог умягчение нравов и отступление от устоев – во многом из-за внучки, моей крестницы – теперь в доме принимается (т.е. спит где хочет по целым дням и предоставляется для поглаживаний, чего уж совсем непринято) неплохой котяра Снежок, правда слюнявый. Да и коты, которые обретаются на дворе, – за счёт оного они трижды в день потребляют парное молочко прямо только что из-под коровы! – достигли, можно сказать, некоей сферической завершённости своих биологических форм. Один котожитель вообще расплылся как масляный блин!

…А тут уж какая досада была на самого себя, что я сам явился причиной потери своего собственного кота – и тем более такого! Сказать «умный» или «красивый» – ничего не сказать. Сверхаристократичный и суперутончённый – если только вот так. Абы что он не ест, никогда не сидит, как плебеи, под столом, глядя в рот, а тем более, не лезет и не голосит, выпрашивая еду. Только посмотрит – с таким значением, знанием и укором – что немного не по себе становится. При хорошем настроении может начать юродствать – облизывать у скатерти на столе бахрому, либо устроить «шари-вари» — поскидывать с тумбочек сотовые телефоны и прочие мелкие предметы. Оное обозначает, что котос юродиус радикально недоволен качеством еды или её свежестью (холодильника у нас больше трёх лет не было). А уж какого достоинства он преисполняется, когда возлежит у меня, читающего книгу, на груди – ни в сказке сказать, ни пером описать!

И ещё мне было жалко и досадно – каюсь! – что не успели мы с котом провести давно запланированную фотосессию, где были бы воочию явлены некоторые из его многочисленных достоинств и способностей. В одном интервью была опубликована фотография, на которой я стою и держу кота в одной руке – взяв в кулак за все четыре лапы! – как букет цветов. Фото сие было впоследствии как-то растиражировано в интернете4, и я стал получать недоброжелательные письма с нареканиями о том, что картина сделана фотошопом, что долго мучил кота, чтоб поймать нужный кадр и даже что вообще, наверное, умучил бедную животину (это в контексте недавно имевшей место информ-обструкции Ю. Куклачёва – мол, и ещё один туда же!). Не дрессировал я бедную животину – аристократы сему совсем не поддаются! – а так иногда занимался – для обоюдного развлеченья, ведь голубокровному созданью тоже скучно целыми днями сидеть в однокомнатной квартире без дела. Да и сам он любит позировать, правда всей своей позой и умственным выражением выражая, что он, дескать, весьма мало одобряет происходящее вокруг вообще.

В противовес нападкам я хотел опубликовать видеозапись «шоу-программы» или серию снимков. А теперь вот он потерялся – и этих кадров никогда не снять!

Увеличить

Кстати, к улице надменно-артистический кот совсем не приучен (как мы ни пытались – всё бестолку), посему сразу было очевидно, что долго ему там не протянуть. Благо начало зимы выдалось небывало тёплое…

Кота я не поймал, измокнув и озябнув, ушёл домой. Жена вернулась с работы поздно, и мы часов уж в 11 вечера прочёсывали окрестности. Вскоре сей котский кот был найден, но – опять – не пойман! Заскочил в ближайшую отдушину из подвала пятиэтажки и сидит смотрит, высокомерно игнорируя все наши ксыксыканья, а потом и принос почти под нос «васьки» (так по одной из марок кошачьего корма – от которой, кстати, артист-аристократ давно с брезгливостью отказался – зовётся у нас вся котиная еда)! Такое поведение совсем уж странное: питомец сей всегда был очень к нам привязан, никогда не отходил и на шаг, не убегал от дома, даже когда раза три падал с балкона в Бронницах, а уж ко мне, безработному и сидящему целыми днями с ним… особенно – когда я уезжал: кот сильно тосковал и ежедневно устраивал шари-вари, так что Ане, чтоб его успокоить, приходилось давать ему трубку телефона, в которой звучали мои шипяще-свистящие «ксы-ксы» и «коть!..» Ещё the trouble is, что своеобычный наш кот не имеет никакого человеческого имени, наполненного огласовкой: мы призывали его только на близком расстоянии, полушёпотом, рассчитанным на особый слух животного: «Кот!..», «коть…» (более официозно «Кошман»). Наверное, испугался, или и вправду такая жизнь осточертела, пора на свободу…

 

Подвал был закрыт, и в 12 ночи нам его никто не откроет. Оставалась утешаться тем, что с этим «васькой» он хоть одну ночь нормально проживёт, а завтра уж поймаем.

Но на другой день кота нигде не было. Я облазил все цоколи окрестных домов, ксыксыкал во все отдушины и оконца – причём из одного на меня вылезла здоровенная больная собачатина, а из второй – не намного лучшего вида гастарбайтер!.. Обходил и мусорные баки, закоулки, спрашивал. Нигде никакого кошачьего не было и следа – не было снега, и здесь, в отличие от Бронниц, где у каждого подъезда коты сидели целыми пачками, их что-то не видать вообще. Ходит только утром бабка да истерически выкрикивает «Барсик-Барсик!», а вечером дед, который равнодушно покрикивает «Вася-Вася!» (и коты у них на поводке и на шлейке), и всё. Плебисцит, аристократизма кот наплакал. У знакомых котэ – мало того, что кастрирован и лишён когтей, так ещё позывают его с улицы несуразным прозвищем «Хомячок» – и что? с радостью прибегает!.. Охальство да и только!.. Кругом не деревня и не провинция – полно машин и толпы людей, как тут не напугаться.

Каждый день его искали по нескольку раз. У подвала нашёлся начальник и сторож – местная приличная-досужая тётка, которая заделывала лаз вниз картонкой с прорезью для кошек (по её словам, там живут две) и раз в несколько дней ставила им под окно блюдце какого-то недоеденного «Роллтона» – нашему баловню такое не снилось и в страшном сне! Да его там и не было – и бабка недружелюбно утверждала, и сами ежедневно заглядывали.

Прошла неделя, затем вторая. Настроение наше, и так сильно ухудшавшееся само по себе из-за переезда в столицу и поисков работы, постоянно и неуклонно ухудшалось ещё хуже– с каждым днём, с каждой ночью. По ночам так и казалось, что голодный-холодный котик где-то мяучит, постоянно смотрели в окна… И вот однажды я встал в три часа и чуть ли не прямо под окном увидел характерный сгорбленный силуэт нашего Кошмана!..

Здесь надо рассказать, что кот сей был и найден на улице. Поздно вечером и в сильный мороз он выскочил прямо под ноги идущей с работы Ане. Он буквально скакал перед ней тем манером, коий позже стал у нас зваться «изображать горбункула» – на прямых лапах, спина дугой, глаза вытаращены, хвост распушён. Уже не такой котёнок, но молоденький. Потом при ближайшем осмотре оказалось, что котик горбатенький, у него что-то с позвонками. И ещё, что это кошка, а не кот. Но мы всё равно его звали «Кот», потому как сие куда благозвучней, да и кошечки все они какие-то слюняво-мерзкие… тонкие, пушистые, беременные… А кот – это звучит гордо, благородно!5 И вот что значит сила слова – кот этот куда больше похож на кота, чем на кошку, но очень уж на благородного кота. Такая царственная поза, такой монументально-величественный взгляд – у кошки такого не может быть никак. Да и стал бы я с кошечкой валандаться!..

Увеличить

Едва накинув куртки, мы выскочили в ночи за котом. Он сразу стреканул в кусты к соседней пятиэтажке и сколько мы его не звали, не откликался, пропал. На другой день услышали характерные звуки кошачьей потасовки днём, опять выскочили из дома, опять увидели своего кота – а за ним гнался местный матёрый. Увидев хозяев, Кошман задал дёру по грязи – нам остались только следы. Местный же дворово-подвальный кошара, изрядно очерствевший и полинялый, на наши позывы преспокойно подошёл к нам, бери не хочу.

После этого пропал совсем. Проходил день за днём, на улице каждый день лил дождь. Очень плохо было без своего кота, так прошёл месяц. Уже и кссыксыкать его по окрестностям и подвальным дыркам было бессмысленно. Под окном вырыли котлован – не хуже платоновского. Выпал снег, начался новый год… Чего ждать, когда своеобычный сей суперкот никакой пищи от человеков, типа рыбных хвостов, никогда не вкушал, признавая только определённые марки «васьки» да чистое свежее мясо (а по телевизору смотрел только мультфильмы про снюстей – т. е. муми-троллей – с польской озвучкой!..), ну и при попытках прогулок у него уже на относительном холоде через пять минут краснели лапы и он их жалобно поджимал!..

Ходили на выставку породистых котят, но как-то они совсем не столь – самый дешёвый стоит тыщи три, да это не кот, а какой-то плоскомордый котёнок, которому как будто кувалдой сплющили всё чурило6. Пусть есть и довольно красивые, но всё равно, подумали мы, за десять тысяч покупать кота – это извращение какое-то! Кот должен сам завестись – он как бы дарован свыше (иногда были подозрения, что может быть это и не кот вовсе, но агент каких-то высших сил или внеземной расы), свой кот, да какой! Оставалось надеяться только на чудо. С тяжёлым чувством я собрал и убрал котовы миски и лотки, но не выбросил…

И вот, когда надежда почти полностью иссякла, – настоящее рождественское чудо! Мы шли в сочельник с Аней по обычному своему маршруту, и вдруг нам навстречу откуда-то выбегает кот – наш кот! Тут уж он не горбатился и не юродствовал, не изображал величия и благородства, даже не убегал, а как только его позвали, сам бросился к нам. Конечно, его было не узнать – тощий, грязный, весь подранный. Прошло ровно полтора месяца! Направлялся он, видно, к мусорным бакам…

Дома уже не водилось «васьки», и принцу-нищему были предложены дорогой праздничный сервелат и хлеб. С привычной брезгливостью Кот не прикоснулся. Пришлось его второй раз в жизни искупать. Вид поначалу был не царственный, к тому же думали, что он уж точно теперь скотный7. Оказалось, что, помимо некоей общей подранности, сломаны рёбра (кто-нибудь дал пинка – что ещё можно ожидать от нашего народонаселения!) и торчит вывихнутый когтепалец на задней лапе (это в дополнение к грыже на брюхе, с коей он и был найден). Первые две недели вновь обретённая монаршая особа Кошман (он же Кот, он же Котий, он же Кошкай, он же Кошман-Зейтунян) был очень тихим и подчёркнуто благодарным, постоянно и помногу ел и спал. Но вскоре вновь вернулся ко своим барско-нобелическим привычкам – будто и не было 45-дневного отсутствия!

Где он пребывал и чем он питался, как мы ни просили его рассказать или хотя бы написать (иногда он использует клавиатуру), кот так и не поведал. Зато всё же была осуществлена фотосъёмка некоторых «упражнений с котом»8, хоть и, по состоянию здоровья исполнителя, довольно щадящая. Вот какой он суперкот, спасибо, что он есть и что вернулся!

Наверно, не стоит скрывать и зарывать талант кота: что называется приглашайте на корпоративы — кто знает, может и впрямь выступим, если не очень людно. А если у кого-то есть возможность оказать помощь коту Кошману на лечение и «ваську» (я всё же устроился на работу, как всегда непрестижную, и зарплаты в 8-9 тыс. для обслуживания такого кота явно недостаточно), то мы были бы очень признательны её принять.

№ пластиковой карты Сбербанка РФ:
5469 3800 1393 8286

Шепелев Алексей Александрович

Фотографии Анны Кролик (с)2012

Опубликовано на сайтеУвеличить "ПЕРЕМЕНЫ"

http://www.peremeny.ru/blog/11315

___________________
1. Кстати, этот рассказ, называвшийся «Черти на трассе», опубликован совсем недавно – спустя 19 лет! – в журнале «Дружба народов» (№ 3, 2012), с изменением названия и в сокращении. http://magazines.russ.ru/druzhba/2012/3/sh12.html
2. В 2011 году записан и в настоящее время готовится к выходу на CD новый альбом группы «Общество Зрелища», со-лидером которой является А. Шепелёв, «А бензин – низ неба» (см.: http://www.peremeny.ru/blog/10485), который как раз посвящён (но не тематически) памяти названных котов, а также «all the cats killed by men» («всех кошек, погибших от руки человека» — в аннотации на буклете почему-то по-английски).

3. Иронично (а если посмотреть попристальнее, горько-иронично) обрисованные мною в двух-трёх пассажах из романа «Maxximum exxtremum», как ни странно, вошедших в его печатную версию.

4. См. напр., http://rostislav.prosvetov.ru/2011/01/08/aleksey-shepelyov-ot-ekstrima-do-pravoslaviya.html

http://kislorod-books.ru/knigi/nashi-avtory/

5. Кстати, когда я испрашивал у гастарбайтеров, не видали ли они кота, они не понимали: для тех, кто учит русский как иностранный, по дурацким школьным правилам словом «кошка» («кошки») обозначается весь вид, тогда как для русского человека куда как сподручнее,благодатнее сказать «кот», «коты», употребление же говорящими по-русски женского эквивалента говорит о некоей ущербности, как бы ублюдочности субъекта речи.

6. Чурило (диал.) – часть морды или лица, где расположены рот и нос, рыло, длинная морда животного.

7. Скотный – беременный о кошке, овце и нек. др. животных. Теперь уж прошли положенные три месяца, и понятно, что «кот» не «окотится», что само по себе нонсенс. [Похотливой несчастной кошечкой скептический-основательнейший Кошман становится только дня на два раз в два месяца – начинает кататься, от чего применяются капли.] (Строки в квадратных скобках зачёркнуты котом.)

8. Ещё в 1999 году в рамках «искусства дебилима», «профанации», «ибупрофенства» нашего объединения «Общество Зрелища» я методом подрисовки создал миниатюру «Упражения с котом» – серию картинок, где человеку, делающему восточную гимнастику, был подрисован кот – зачем это делать с котом, непонятно, что-то вроде кастанедовского «неделания». См. тут: http://nasos-oz.narod.ru/photoalbum2.html

 
avatar

РецензииИздательский Дом Париж

ID_Paris 2012.01.14 15:27 0 0

 
Издательский Дом Париж
Экологически Чистая Литература. Новое издательство, открытое для смелых творческих проектов.
Издание книг, Литературный Альманах, Литературные конкурсы.
Помощь начинающим авторам. Максимальный доступ актуальной информации читателям.
 
avatar

ЖЛ-опытыСтул

Санитар Федя 2011.09.30 07:06 4 0

 

                                                           

 

         Потом я увязался за какой-то длинноволосой барышней,  и идти за ней было очень приятно. Просто идти и смотреть на её роскошные волосы и шикарные ягодицы, изящно двигающиеся под юбочной тканью. Мы прошли под фонарями до конца улицы Миклухо-Маклая, упёршись в билборд, где, как обычно, красотка в купальнике на фоне яхт и пальм, а под ним алкашка  в инвалидном кресле. Красотка была нарисованной, алкашка живой. Спинка  у кресла в наклейках от жевательной резинки. Здесь, под билбордом, эта пропащая женщина проводила дни напролёт, а где она ночевала, мне было неизвестно. Капюшон скрывал всё лицо, кроме острого подбородка, из вороха тряпья в кресле торчала высохшая до куриной лапки рука. Перчатка с отрезанными пальцами, как у уличных торгашек или кота Базилио. Одна лапка собирала милостыню,  другая изредка выползала из тряпья, цепко держа за горлышко бутылку дешёвого пива.  

         Моя барышня, ни разу не оглянувшись, повернула направо, на Проспект Мира, где в прошлом году в одной из десятиэтажек вырезали семью из семи человек, а я замешкался, чтобы вложить в куриную лапку монету, - ни крупных, ни социального статуса у меня не было. Шёл снег. Монетка легла в ладонь рядом со снежинками. Тряпьё оказалось одеялом с дыркой посередине, и надевалось, очевидно, через голову, как мексиканское пончо.

         Я пошёл за барышней дальше, но кому-то, наверно, захочется сначала  узнать, что было до того?

         Ничего не было. Меня  будто выпихнули на улицу из кинозала, где  закончился скучный фильм, и все разошлись и лишь я припозднился, продремав всё действо, и где не осталось ничего значащего и важного, кроме разве что титров на экране и  воспоминания о дяде Роберте, и  потом будто сразу же я  увидел ту барышню.

         Я догонял  лёгкими шагами в тёмном межфонарном пространстве ладную фигурку и представлял милую улыбку, предназначенную исключительно мне.  С каждым фонарём незнакомка становилась всё ближе и роднее, а под одним из них, когда я был совсем рядом, неожиданно обернулась.

         Я не испугался и не почувствовал разочарования. Просто как-то гадко в голове разбилась картинка, проецируемая воображением. Где она уже не незнакомка с холодной вечерней улицы, а тёплая и уютная, в домашнем халате, с мокрыми распущенными волосами, улыбаясь загадочной джокондовской улыбкой, смотрит мне в глаза, и в камине потрескивают дрова, которые иногда приходится ворошить, и нам уже никто во всём мире не нужен, и я держу возле того камина её  руки,  прижимая к сердцу и думая, что так хорошо и комфортно мне будет отныне и во веки веков.

         Левую часть  лица украшало огромное фиолетовое пятно, глаза были маленькие, по-рыбьи жестокие,  а тонкие губы плотно сжаты. И только сейчас я заметил в её руках две  красные гвоздики, словно она собралась на кладбище, невзирая на то, что наступил поздний вечер и шёл снег.

         Я сделал шаг назад, а она протянула мне гвоздики и улыбнулась, показав чёрные редкие зубы, и стала видна заячья губа, делящая нижнюю часть лица пополам и делающая его ещё более уродливым. Получился оскал,  не улыбка. Но самое ужасное были эти две кладбищенские гвоздички в её руках.

         Быстро, не оглядываясь, я зашагал обратно, перешёл дорогу на светофоре, поднял воротник  куртки и направился на остановку.

         В моем городе часто идёт дождь. Но это не Лондон.

Туман стелется не над Темзой, а саваном накрывает речушку Инсар, протекающей для удобства канализационных стоков между жилых домов, и в речушке до сих пор водится рыба – неповоротливые мутанты, у которых слизь вместо чешуи и мутный, обречённый взгляд. Можно сказать, всё-таки рыба, но вглядитесь в лицо первого попавшегося прохожего – тот же самый обречённый взгляд. Будто подводные мутанты, отрастив руки и ноги, освоили твердь и спрятали слизь под тёмной невзрачной одеждой. Иногда мне кажется, что человек протягивает руку не для того, чтобы поздороваться, а для того, чтобы утащить под воду.

         Сейчас зима, и можно не беспокоиться. Поверхность реки скована льдом, на снегу лыжные и собачьи следы.

         На остановке  несколько человек, и у них такой вид, будто каждый ждёт меня, а не маршрутку или троллейбус. С противоположной стороны приближался старик, одна нога у него не сгибалась и волочилась, как чужая. Какой-то пьянчужка упал на снег, шапка укатилась в сторону, волосы растрепались на ветру, а сам он спустя минуту стал подниматься, протягивая ко мне руки, похожие на корни засохшие деревьев. Остальные персонажи были не лучше, и даже кошка, сидящая на лавке под навесом,  выглядела премерзко: облезлая шкурка кровоточила в нескольких местах и вместо глаз были две ямки с гноем.

Проезжали машины с отморозками, тюнинговые «лады», из приоткрытых окон доносилась громкая музыка. Ноггано. «Моя игра». Словно в мире не осталось других исполнителей и песен.

         - Молодой человек, молодой… - хрипло и как-то очень жалобно произнёс старик с несгибаемой ногой.

         В это время я увидел, что девушка с двумя гвоздичками тоже переходит дорогу, а следом за ней бойко катится в своём инвалидном кресле алкашка. Сделалось страшно, мне показалось, все они направляются ко мне. Я побежал. Быстро, не разбирая дороги, прочь от тех людей и того места.

         - Молодой человек!.. – неслось вслед, но я даже не оглянулся. Может быть, старику действительно нужна была помощь, но сейчас я не был готов к тому, чтобы её оказать.

         Я бежал, не оглядываясь, и мне казалось, что я слышу за спиной смех, скрип инвалидного кресла и мяуканье слепой кошки. Я бежал так долго, сторонясь людей и выбирая подворотни потемнее, что скоро оказался в полузаброшенном гаражном массиве, где дороги  не чистились и не было ни одного фонаря. Я обессилено упал спиной на снег, светила полная луна, на лицо падали снежинки.

         Я лежал, смотрел на луну и никак не мог отдышаться. Затем я услышал вой. Тихий, пронзительный, тоскливый, берущий за душу. Сначала я решил, что вой всего лишь послышался мне, так как отлично дополнял картинку полной луны. Но в следующее мгновение вой стал громким и таким отчетливым, словно тот, кому он принадлежал, находился прямо за  моей спиной. Я вскочил на ноги, готовясь дать отпор, и почему-то решил, что это волк или оборотень. Волк из ближайшего леса или местного зоопарка, потому как недавно оттуда сбегал медведь, шлялся несколько часов по городу, пока в него не выстрелили дротиком со снотворным и не увезли обратно в тесную клетку, да и до этого из зоопарка много раз сбегали хищники, словно преступники из тюрьмы.  В оборотней верилось из-за яркого магического диска луны и недавних персонажей на остановке, но сзади были лишь гаражные ворота.

         Я подошёл к воротам, на которых болтался небольшой навесной замок. Внизу одна из створок была отогнута, в щель просунулась собачья морда и стала дружелюбно поскуливать. Судя по отсутствию следов, гараж не открывали несколько дней, но, может быть, так казалось потому, что долго шёл снег.

         Я присел на корточки и долго не решался дотронуться до собачьей морды, жалобно требовавшей ласки, еды и свободы.  Местные газеты на прошлой неделе размещали на первых полосах жуткие фотографии  своры собак и того, что осталось от их хозяина. Вернее, того, что они от него оставили. Одинокий мужичок держал вот так же в сарае с десяток псов, среди которых были как дворняжки, так и свирепые кавказцы с бультерьерами, и, уйдя в загул, забыл про своих питомцев, забыл, что их кормить нужно и выгуливать. А когда вспомнил и притащился, чтобы покормить, собаки сожрали его самого. Вдруг этого пса тоже не кормили достаточно для того, чтобы он усмотрел во мне ужин? Могло случится и так, что хозяин этого пса одиноко отдал Богу душу в холостяцкой квартирке, из-за отсутствия родственников похоронен муниципальной службой на кладбище для бродяг, и  теперь пёс, выходит, обречён. Я протянул руки, и пёс стал их лизать, поскуливая и так искренне, что несмотря на обманчивый лунный свет, верилось в обретение преданного друга.  Как бы то ни было, пса следовало спасать.

         Снег. Вот что мешало осуществить задуманное. Замочек на воротах был небольшой, какой-то несерьёзный, и его вполне можно было сбить хорошим камнем, но где его взять? Если лечь и притвориться мертвецом, снег похоронил бы и тебя, как всё вокруг. Пёс поскуливал и ждал.

         Я пошёл вдоль заваленных снегом ворот, высматривая что-нибудь подходящее. Пёс решил, что я ухожу, и громко и жалобно завыл.

         - Я вернусь, - пообещал я ему, и, похоже, пёс поверил.

         Хорошо было бы найти лом или кусок трубы, но удалось отыскать лишь большой блочный кирпич, которым я принялся долбить по замку и ржавым ушкам.

         Кирпич крошился, разваливаясь в руках. Пёс терпеливо ждал,  снег продолжал погребать город, словно могильщик, а затем луна скатилась с неба и решила мне помочь, ярко осветив гаражные ворота. И почему-то было две луны.

         - Не помочь, приятель? – спросил чей-то голос, и только тогда я сообразил, что сзади стоит автомобиль и ворота освещены светом фар.

         - Брось кирпич, - сказал другой голос.

         - Третий случай на этой неделе, - произнёс первый голос. – Обыщи его.

         Чьи-то руки грубо меня обшарили, лица из-за яркого света разглядеть не удалось.

         - Ничего нет.

         - А что вы хотели найти, уважаемые? – спросил я.

         - Отмычки, ключи, нетбук с программкой, чтобы отключать сигнализацию, - дружелюбно ответили мне. – Всё, что полагается профессиональному угонщику. Или ты дилетант?

         - Я не угоняю машины, -  возразил я,  но выглядело это неубедительно.

         Когда меня заталкивали в машину, я попытался дать объяснение тому, что полисмены приняли за попытку угнать из гаража автомобиль.

         - Там… Собака… - сказал я.

         - Сучёнышь, ещё дерзит, - ответили мне с такой зуботычиной, что я улетел вглубь «уазика». Дверца захлопнулась решительно и надёжно, как крышка на гробе с покойником.

         Внутри было неуютно и холодно, сидений тоже не было. На кочках я высоко подлетал, чтобы, приземляясь, больно удариться о металлический пол, на поворотах катался по всему отсеку, и думал о собаке, запертой в гараже. В двери было небольшое зарешечённое окошечко, и когда в него заглянула луна, почему-то стало веселее. Впереди, в салоне, трещала рация, и одновременно играло радио, настроенное на «Европу-плюс», и, прислушавшись, можно было разобрать, что это Geri Halliwell c  божественной песней Calling. Это было странно, потому что обычно полисмены слушают покойного Круга. Как бы в подтверждение песню оборвали, настроив радио на «Шансон».

         - Приехали!

         Железная дверь, рядом кнопка звонка, в двери глазок. Само отделение располагалось в двухэтажном здании бывшего детского сада, остались даже сдвоенные перила, для взрослых, и детские, на уровне моих коленей. Сейчас на крыльце стояла урна, валялись окурки и скомканные сигаретные пачки. Стена вокруг двери выкрашена ядовитой зелёной краской, штукатурка  в одном месте отвалилась, обнажив кирпичи, словно остатки зубов в приоткрытом старческом рту.

         В глазке появился увеличенный и от того уродливый глаз.

         - Свои, открывай! – сказали глазу, смеясь, мои спутники.

         Мне почему-то было не смешно.

         Тёмный коридор, потом небольшое помещение в сигаретном дыму, стеклянная перегородка, на которой написано «Дежурная часть», и телефонная трубка, чтобы разговаривать с дежурным.

         У дежурного, который нам открыл, лохматые усы и выпученные рачьи глаза, словно в каждую глазницу вставили по дверному глазку. Судя по трём звездочкам  на погонах, вальяжной походке и суровому рачьему взгляду, которым он пытался пригвоздить меня к грязному бетонному полу, этот человек был здесь за старшего, что называется царь и Бог.

         - Проблемы? – прошипел он, приблизив свою физиономию так близко, что усы, дверные глазки и чесночно-луковый запах изо рта сплелись в замысловатую инсталляцию из мультика, где маленького мальчика пытаются напугать мочалка, фонарик и дырявое ведро, притворившись чудовищем. После барышни с двумя гвоздиками и людей на остановке напугать меня было не так просто.

         - Проблемы начались с самого моего детства, - ответил я инсталляции. – С самого рождения. И всё дело было в дяде Роберте.

         Полисмен, сражённый неслыханной дерзостью, глупо спросил:

         - В дяде Роберте?

         - Да, - подтвердил я. – Братике моего отца, в честь которого меня и назвали Робертом. Дядя Роберт беспробудно пил, и даже в честь рождения племянника не пытался завязать. Более того, когда меня привезли из роддома, дядя Роберт не придумал ничего другого, как повеситься в комнате, где я, малыш, лежал в кроватке. В других комнатах веселились гости, родственники, вот он и нашёл место, где ему никто не помешает. Мне даже кажется, что я помню его покачивающиеся рядом с кроваткой ноги, хотя по семейной легенде удавился он на трубе отопления, у окна, сидя.  Но я почему-то уверен, что покачивался он под люстрой в такт погремушкам над моей кроваткой, и помню, пальцы выглядывали из дырявого носка. Матушка говорит, что я всё это нафантазировал, нельзя-де ничего запомнить в этом возрасте, и дядя Роберт, дескать, устроился так удачно, что из кроватки ничего нельзя было увидеть, но, представляете, господин полисмен, каково жить с этим?

         - Что он натворил? – спросил полицейский у тех, что привезли меня.

         - Взламывал гараж. Ясно для чего.

         - Это так? – суровый вопрос адресовался уже мне.

         - Не совсем, - ответил я. – Вернее, совсем не так. - И почему-то добавил: - Ваша честь.

         - А ты, погляжу, весельчак. Весь в своего дядю Роберта. У меня заговоришь…

         Потом этот тип отвёл меня в камеру,  и перед тем как захлопнуть за мной дверь, торжественно произнёс:

         - Всё расскажешь. Это я тебе обещаю…

         В камере были шершавые серые стены, испачканные чем-то красным, скорее всего кровью,  и тусклый загробный свет от спрятанной в глубокой нише и зарешечённой лампочки. Вдоль стены тянулась деревянная лавка, на которой сидел человек.

         - Вечер добрый, - вежливо поздоровался я.

         - Минитмены, - ответил человек. – Слышали что-нибудь о них?

         - Нет, - ответил я. – Меня обвиняют в том, чего я не совершал.

         - Шестидесятые, Соединённые Штаты. Отряды вооружённых американцев, противостоящие коммунистам, ну и, разумеется, прочим врагам нации. У вас есть враги, молодой человек?

         - Наверно, нет, - ответил я.

         - И у меня, наверно, нет. А общий враг наверняка  отыщется. Так вот минитмены выпускали еженедельно газету, где указывались имена врагов нации, тех, кого следовало убить.  Нынче у каждого в голове есть подобный список. Нужно лишь опубликовать имя, аргументы и привести приговор в исполнение. Духовенство, политики, нерадивая тётка в кабинете социальной службы, судьи, преступники, представители шоу-бизнеса – работы непочатый край.  Попы в «Майбахах» и «Бентли»,  чинуши, скупающие недвижимость по всему свету и отправляющие отпрысков в Гарвард и Оксфорд, - вне очереди, как полагается тяжелобольным. У вас, кстати, нет с собой сигарет?

         - Не курю, - сказал я.

         - У меня закончились, а эти идолы полицейские не так воспитаны, чтобы тебя угостить. Предлагают купить, по сто рублей за одну сигарету, и я бы дал, но  закончились наличные.

         Человек порылся в жестянке, стоящей на лавке, выбирая окурок, за который можно было не только зацепиться зубами, но ещё и постараться извлечь из него пару затяжек. Прикурил, вытащив из кармана спичечный коробок, и выпустил вверх струю дыма, который из-за отсутствия вытяжки сформировался под потолком в подобие облака.   

         - Стул, - сказал он потом. – Величайшее из человеческих изобретений. Кстати, как вас зовут?

         - Роберт.

         Человек протянул руку, но своё имя назвать не успел, потому что дверь отворилась, и вошёл дежурный, обещавший мне, что я ему расскажу в с ё. Но дело в том, что рассказывать было нечего. Разве что про собаку?

         Я осторожно пожал руку, и отправился за дежурным, вернее, пошёл впереди, он пыхтел сзади и указывал, куда идти.

          Когда мы проходили дежурку, в открытую дверь я увидел,  как  задержавшие меня полицейские  играют в нарды. Рядом с доской лежало несколько сотенных купюр и открытая пачка «Мальборо».

         - Не переусердствуй, Максимыч, - сказал один из игроков моему провожатому. – Иначе опять придётся труп в лесу закапывать.

         Наверно, это было что-то вроде шутки или психологического теста, после которого задержанный должен впасть в панику, навалить в штаны и с ходу  сознаться во всех мыслимых и немыслимых преступлениях, вплоть до убийства Влада Листьева. Я понимал, что подкрепить эффективность слов полицейские могли муляжами оторванных конечностей и разложенными на столике средневековыми щипчиками и воронками для заливания в рот расплавленного свинца.  Но чего я не ожидал увидеть в небольшой мрачной  комнатке, куда привел меня Максимыч, так это стул. С высокой спинкой, самодельными подлокотниками и безобидными элементами декора в виде веера из павлиньих перьев над головой сидящего, это был самый настоящий электрический стул. Совсем не страшный, как и полагается очередной картинке из жизни нашего города.

         - Будешь говорить? Или милости просим! – сказал Максимыч.

         Я молча и с удовольствием уселся на стул, позволил пристегнуть специальными ремнями руки и ноги, прикрепить электроды и надеть на голову обычный дуршлаг из нержавейки, с идущим от него проводом.  Я понял, что это за стул и кто был тот человек в камере. «Центральный административный округ, видать, здесь мне суждено подохнуть…» громко пел в дежурке Ноггано из радиоприемника. Умереть было совсем не страшно, потому как в раю наверняка меня встретят дружелюбные псы и станут повиливать хвостами, станут ластиться и лизать руки в благодарность, что я пытался спасти их брата. 

         - А как насчет презумпции невиновности? – спросил я. – Где органы следствия и дознания?

         Вместо ответа Максимыч, ухмыльнувшись и щёлкнув рубильником, пустил ток.

         Я почувствовал лёгкие пощипывания в месте подключения электрода на левой ноге, и ещё почувствовал, будто волосы зашевелились под дуршлагом, как от ветра на берегу реки. Потом Максимыч прибавил регулятором напряжение, и пустил ток вторично, отчего мне показалось, что в ногу вползает уж, а в голове копошатся скарабеи. Когда Максимыч, прибавив напряжение, подал ток в третий раз,  уж устремился вверх, скарабеи прошуршали вниз, и встретились они почему-то в районе коренного зуба с золотой коронкой, где за золото, очевидно, развернулась ожесточённая борьба, отчего голова ходила ходуном, и перед глазами проносились листочки с картинками из прожитой жизни. Я даже видел покачивающийся под потолком силуэт дяди Роберта, хотя и не мог он, конечно, там качаться, если верить семейной летописи.

         - Будешь говорить? – прорычал Максимыч, отключив ток.

         - Конечно, - ответил я, дыша, как после бега. – Отчего не поговорить с хорошим человеком? Даже если ты ни в чём не виновен…

         Максимыч зарычал, от чего на шее у него вздулись вены, а глаза вылезли до того предела, что хотелось надавить на них пальцами, чтобы встали на своё место.

         Отвязав ремни, он грубо отволок меня обратно в камеру, причём, когда тащил мимо дежурки, я успел попросить у игравших в нарды полицейских закурить, для типа в камере, на что мне ответили:

         - Вредно для здоровья! – и заржали, будто сказали невесть что смешное.

         Человек в камере рылся в своей жестянке, выбирая окурки. Прищурив глаза,  разглядывал на свет, как фотопленку с редкими кадрами. Когда я сел рядом с ним на лавку, он посмотрел на мои руки – так животные в зверинце глядят на руки посетителей, ожидая гостинца.

         - Ничего нет, - ответил я.

         Человек, поставив жестянку на пол, лёг на лавку, скорбно сложил руки на груди, как у покойника, и вдобавок соединил два указательных пальца, нацелив их в потолок, и со стороны могло показаться, что покойник держит незажжённую пока что свечу.

         Потом он руки расцепил, опустив одну так, что ладонь легла на пол, а затем принялся шарить под лавкой, вытягиваясь, чтобы добраться до всех потайных уголков, и его старания увенчались успехом. Двумя пальцами он держал целую сигарету.

         - С фильтром, - удовлетворённо произнес он, опуская ноги на пол и садясь на лавку. – Приятные мелочи, характеризующие как нельзя лучше арестантское братство. Прятавший её, знал наверняка, что кому-то она может здорово пригодиться. Хотя кто я ему,  и кто он мне…

         Человек закурил, с наслаждением выпустил к потолку несколько колец, а затем сказал:

         - Забыл представиться.

         - Я знаю, как вас зовут, - сказал я. – Чокнутый электрик. Это вы поджарили на самодельном электрическом стуле парочку каких-то бедолаг. Об этом только и пишут в местных газетах.

         - Меня зовут Михаил Ильич, - улыбаясь, ответил человек.  – Я не псих, уверяю, это общество нуждается в лечении. Я включаю телевизор – там разврат, выхожу на улицу – бардак, захожу в храм – коммерция. Общество смертельно больно, оно вымоталось в гонке за удовольствиями, наживой, устало от фальшивых ценностей и цинизма. Тут-то самое время остановиться и  передохнуть, удобно устроившись…

         - На вашем стуле, -  подсказал я. – На вашем электрическом стуле.

         Человек долго и внимательно смотрел на меня. Хотя он и продолжал улыбаться, мне сделалось жутко, как недавно на остановке. Бежать было некуда. Ещё он был похож на сбитый с траектории бумеранг, но, готов поставить на что угодно, я всего лишь произнёс его слова. Улыбается, безмятежно курит. Мне представилось, как он вот так же с сигаретой и улыбкой привязывает к стулу одну из жертв, подключает провода, пускает ток. Понятно, не безобидное напряжение, как проделывал это со мной Максимыч.

         - Наверно, вы один из тех, - сказал я, - кто стучит башмаками на маршах несогласных с транспарантами, украшенными словами  «Долой!» и «Мы против!»  Вы – коммунист?

         - Нет, я не коммунист. Никогда не был ни в какой партии. А вот вы, Роберт, всем довольны? Вам никогда не приходило в голову, что происходящему у нас в стране слово одно – блядство! Или только я один замечаю вокруг сюрреалистические картинки? Ах, да, митинги, транспаранты…  никогда не ходил. Зато видел недавно  такую картинку: пожилая женщина везёт на салазках труп, завёрнутый в простыню. Ни дать, ни взять, блокадный Ленинград.  На светофоре останавливается, ждёт, когда загорится зелёный, потом тащит дальше, начинается асфальт, меняет руки, сама одета плохенько, машины притормаживают, кто пальцами тычет, кто  улыбается. Один прохожий сказал: «Сумасшедшая». Батюшка какой-то  рыло бородатое равнодушно  из иномарки высунул и дальше поехал.  Я догнал, взял молча верёвку, тащим салазки вдвоём, молчим, а я всё жду, когда проснусь, никак не мог поверить в происходящее. Потом сворачиваем во двор, к хрущевскому подъезду, и она начинает рассказывать. Сына везёт из морга. Пил, умер. Пенсия маленькая, накоплений нет, забрать – машину надо, а ни друзей, ни родственников тоже нет, хорошо хоть, что до дома от морга недалеко. Просить же кого – не привыкла, всю жизнь только на себя надеется. Санитарка в морге, спасибо, помогла тело в простыню завернуть и на салазки загрузить. Спрашиваю, как хоронить будете? Отвечает, как-нибудь с Божьей помощью, а если что – на балкон положит, до весны, весной-то  легче могилку вырыть  … 

         Я глядел  на эту женщину, Роберт, и она со своим мертвым сыном, привязанным к салазкам, с ненужностью своей  казалось мне воплощением всех бед и страданий на нашей планете. Плакать хотелось мне, рыдать хотелось навзрыд, я едва сдерживался, чтобы не бросится перед этой пожилой женщиной на колени и целовать её грубые руки, вымаливать прощение за какие-то одному мне ведомые перед ней грехи.  Казалось мне,  это брат мой к салазкам привязан, а она моя матушка, и не она сумасшедшая, как сказал тот прохожий, а это все мы посходили с ума...

         Михаил Ильич, затушив окурок двумя пальцами, аккуратно положил в жестянку, улыбка  на его лице сменилась  усмешкой.

         - Какая к чёрту власть, когда такое происходит? Нет, Роберт, я не коммунист, и не из той злой породы, которая митингует в надежде сменить рубище на буржуйское авто и домик с бассейном. У меня успешный бизнес. И мог бы быть ещё успешнее, если бы я сливал конкурентов и  заказывал компаньонов. Для меня это неприемлемо. Но и законопослушным мещанином не могу оставаться, когда вижу вокруг такое.

         Странно было слышать эти слова от человека, пытавшегося вершить правосудие с помощью самодельного электрического стула, воображая себя, очевидно, героем комикса. Я попытался вспомнить, что именно писала сегодняшняя местная  газета «Про наш город» о Чокнутом Электрике, которую читал буквально в обед в троллейбусе (пропасть времени прошла с тех пор), заглядывая кому-то через плечо.  Кого-то поджарил, но кого и за что? Насмерть или слегка, как меня Максимыч? Помню, что первую полосу украшали фотографии стула, сделанные на зловещем чёрном фоне,  но дальше картинка размывалась из-за обилия подобных заголовков.  Чокнутые, психи, вполне приличные люди, в пьяном угаре и здравой памяти, каждодневно вершили в городе тёмные делишки с жертвоприношением, дабы  не оставлять злое Божество некрасивых ипотечных улиц  без порции крови, а газетчиков без куска хлеба.  Я если и беру в руки нашу газету, то только для того, чтобы открыть на предпоследней странице, где можно полюбоваться на цветное фото девушки недели в купальнике и прочитать её ответы на стандартные вопросы: Путин или Медведев? Любимое блюдо? Заветная мечта? Идеал мужчины? Девушки на фото всегда разные, но ответы поразительны однообразны: Путин. Мясо по-французски. Побывать в Италии, если скромненько. Объехать весь мир, если с размахом. Портрет идеального мужчины предполагается из трех персон:  либо это Брэдд Питтт, либо Джастин Тимберлейк,  либо молодой человек  самой тупицы с газетного снимка.

         - Вы, Роберт, всем довольны? – повторил он. – Всё вас в этой жизни устраивает?

         Хотелось рассказать про рыб, прятавших слизь и плавники под скорбной одеждой, про алкашку в инвалидном кресле под билбордом с красивой картинкой, про собаку в гараже и барышню с двумя гвоздиками, но почему-то ответил:

         - Я просто ищу свою геттеру…Почему я должен менять мир, если не я его придумал?

         - Кто-то должен этим заниматься.

         - Я не герой из комикса, чтобы перепрыгивать с крыши на крышу и мочить злодеев по подворотням.  На геройские дела необходимо иметь автомобиль-трансформер и ещё кучу девайсов.

         - Для начала вполне сгодился этот стул, - как-то загадочно ответил Михаил Ильич.

         - Ага, я уже посидел на вашем стуле. Спасибо за тест-драйв.

         Михаил Ильич, заинтересовавшись, принялся подробно расспрашивать, как это происходило. Я рассказывал.  Скрывать было нечего, хотя, на мой взгляд,  ничего интересного в произошедшем не было. Может быть, его интересовали технические моменты, перебои напряжения и тому подробное, но эти вопросы следовало задавать скорее не тому, кто сидел на стуле, а тому, кто подавал ток.

         Выслушав, Михаил Ильич, встал с лавки и принялся стучать в дверь.

         - Чё надо? – минуту спустя раздался голос Максимыча.

         - Командир, в туалет!

         Последовало бренчание ключей, скрежет в замке, затем тяжеленная дверь немного приоткрылась, явив нам половину лица и один выпученный глаз Максимыча.

         - Чё надо?

         - Говорю же, в туалет, - повторил Михаил Ильич.

         - Ты опасный тип, - сказал Максимыч. – Не понимаю, почему тебя здесь держат. В КПЗ крыша обвалилась, ну так что? Сразу надо на тюрьму отправлять, а не сюда, в «обезьянник».  Твое место в изоляторе. В одиночной камере. А ещё лучше поджарить тебя на твоём же стуле, чтоб дым из ушей повалил…

         - Зачем же так сразу? – добродушно сказал Михаил Ильич, подмигнув мне. – Завтра повезут к прокурору, он оформит арест, и тогда уж на тюрьму. Всё должно быть строго в процессуальных рамках, а не тяп-ляп.

         - Вот именно, что всё у нас тяп-ляп. Бродский писал когда-то, что даже плетёные стулья здесь на гвоздях и шурупах. Всё здесь через жопу.

         - Вы знаете поэзию? – притворно восхитился, даже мне это было ясно,  Михаил Ильич. – Похвально. Только в оригинале речь идёт о гайках и болтах. А плетёные стулья – это красиво и удобно. Стул – это всегда хорошо…

         Максимыч хмыкнул, потом строго, снова напомнив мне  мультяшную инсталляцию, пробубнил в дверную щель:

         - И поэзию знаю, и прозу знаю. Давеча литератора пьяного привозили, члена какого-то Союза, заслуженного писателя, допился до чёртиков и мать свою придушил. А раньше стихи ей посвящал. Как проспался и узнал, что натворил, вены принялся себе грызть, кричал, что теперь-то его не похоронят на той части кладбища, где вся городская знать, тогда как он рассчитывал на добротное надгробие и память потомков. Кричал что-то про некрополь в огне, который необходимо тушить. Я его помакал в парашу бестолковкой, чтоб в себя пришёл,  а потом сдал подоспевшим санитарам…

         - Не ведают, что творят, - библейски ответил Михаил Ильич. – Так как насчёт сходить до ветру?

         - Руки давай, - сказал Максимыч. – Наручники надену на всякий.

         - Так ты зачем сзади мне их сцепляешь? Ширинку сам тогда расстёгивать будешь? Не бойся, никуда не денусь, - и Михаил Ильич снова подмигнул мне.

         Максимыч, что-то пробурчав в усы, сковал руки Чокнутому Электрику впереди, как тот просил, и увёл в туалет. Я лёг на лавку, где он только что лежал, и так же скрестил руки на груди, соединил пальцы, чтобы получилось, будто держу свечку, и уставился на стену в бурых пятнах. Ещё на шершавой стене повсюду были инициалы, клички, даты пребывания, оставленные как авторучкой, так и выцарапанные чем-то острым. Я хотел думать о чём-нибудь приятном, но вспоминалась собака, закрытая в гараже. Ещё подумалось, каково это лежать в гробу мёртвым со скрещёнными вот так руками?

         Незаметно я задремал. Снилось, что я продолжаю срывать гаражный замок, в руках что-то увесистое, не разобрать, что именно, но это и неважно, потому что замок словно из сахара, и крошится при каждом прикосновении, а если плеснуть кипятком, вовсе ничего от него не останется. Луна освещает ворота, но когда я, расправившись с замком, широко отворяю их, внутри густое чёрное варево, и собака почему-то не спешит навстречу своему спасителю. Я делаю шаг. Затем ещё один и останавливаюсь, не решаясь окунуться в черноту. Я говорю «Эй!», посвистываю, вызывая собаку, но внезапно из черноты выезжает инвалидное кресло с алкашкой в мексиканском пончо. Лицо, как обычно, скрыто  капюшоном, руки уверенно вращают колеса, и я впервые слышу её голос. «Роберт, - говорит она. – Роберт…»

         - Роберт! Роберт!..

         Я открываю глаза и вижу Михаила Ильича. Он склонился надо мной, в руках, скованных наручниками,  пачка сигарет «Мальборо» и ещё ключ, который он вручает мне и просит, чтобы я снял наручники.

         Когда я сделал это, он высыпал из пачки сигареты на ладонь, встал на колени и принялся прятать сигареты под лавкой.

         - Кому-нибудь сгодятся, - Михаил Ильич встал, отряхнул тщательно брюки, закурил.

         Только сейчас я заметил, что дверь камеры приоткрыта.

         - Пойдем, - сказал он, и мы вышли в коридор.

         Я ничего не спрашивал. Удивляться сегодняшнему дню дальше не стоило. Оставалось принять всё, как есть.

         В дежурке было пусто, лишь раскрытые нарды лежали, как непрочитанная книга. Сигарет рядом с доской не было. По «Шансону» надрывался  чей-то озябший и прокуренный в лагерях голос.

         Михаил Ильич шёл впереди, уверенно, как пастырь.

         - Звёзды складываются благоприятно, - обронил он. – Никого нет. Наверно, укатили на вызов.

         - А Максимыч? – спросил я.

         - Ударился головой об электрощиток, - весело ответил Чокнутый Электрик. – Такая досада. Лежит без сознания…

         Я вижу на полу тело Максимыча, нога подвернута, на виске кровь, глаза гладко затянуты веками, как латексом. На стене на уровне лица действительно выпирает старинный металлический ящик с приоткрытой массивной дверцей. Металл – пятёрка, не меньше.

         - Сейчас приведём его в чувство…

         Михаил Ильич руководит, я помогаю. То есть берём тушу Максимыча за руки и за ноги, тащим в комнату, где находится стул. Сажаем, привязываем. То есть привязывает Михаил Ильич сам, сам надевает дуршлаг Максимычу на голову, подключает электроды. Я смотрю на это без особого любопытства и даже не испытываю чувство мести.

         - Нужно подождать, когда придёт в себя, - говорит Михаил Ильич. – Хочу задать ему несколько вопросов.

         - А потом?

         - Потом… Потом для этого типа настанет звёздный час... Что он? Кто он? Паразит на теле.  Пусть хоть умрет красиво.

         Михаил Ильич возится с проводами, а я замечаю, что Максимыч шевельнул руками и приоткрыл один глаз. Увидев, что я смотрю на него, затянул глазное яблоко латексом снова.

         - Может, лучше нам уйти? – сказал я. –  Всё равно он как овощ, а время идёт.

         - Да, Роберт, вы правы. Такого шанса может больше и не быть…

         Мы оставляем Максимыча на стуле  и выходим в ночь.

         Михаил Ильич говорит, что у него недалеко стоит автомобиль, всего-то полквартала пройти, и он довезёт меня куда надо, и ехать де можно без боязни, потому как зарегистрирована машина на другого человека, и документы имеются другие, чистые, по которым он не Михаил Ильич, а Иван Степанович. И я иду с ним, потому как холодно  и податься некуда, а тут какое-никакое общение, что греет  после всех сегодняшних злоключений не хуже хорошего костерка.

         Мы идём, шарахаясь от каждой машины, даже от тюнинговых «лад» с отморозками и песенкой Ноггано на полную громкость,  а пешеходы не встречались, что было неудивительно. Мой спутник курит, пряча сигарету в кулаке от ветра.

         Я спрашиваю, кого он успел поджарить на своём стуле, и Михаил Ильич отвечает:

         - Дилера или как там их… Наркотиками торговал, как семечками, в открытую. И ещё там парочку безумцев… Да что за них говорить. У меня целый список, как у минитменов. Блокнот где-то должен быть…

         Михаил Ильич останавливается, роется в карманах, потом вспоминает:

         - Чёрт, забрали же блокнот!.. На первой странице – наши городские. Под номером один – некто Маркин В. В., директор школы, примерный семьянин, по совместительству педофил. Информация проверенная. Потом Грязнова О. В., королева подпольных водочных цехов, и ладно бы качественный спирт использовала, так нет - незамерзайка и другая отрава…Парочка цыганских семей, тоже наркоторгаши, ещё кое-кто…  После наших – Москва. Духовенство, политики.

         - А как вы отбирали людей для своего блокнотика? – спросил я.

         - По поступкам. Никакой предвзятости.

          - А что с той женщиной? Ну, которая везла салазки с мертвецом?..

         - Помог похоронить и поминки справить. Чего же ещё…

         Останавливаемся перед частным деревянным домиком, рамы с наличниками, давно не крашенные. В одном окне горит свет. Михаил Ильич барабанит пальцами по стеклу условным стуком, потом ещё раз. Из-за занавески выглядывает лицо старика.

         - Мой дальний родственник, - говорит мне Михаил Ильич, старику кричит: - Открывай, свои!

         Старик, казалось, не удивлён появлению родственника, хотя и спрашивает:

         - Убёг? – и смотрит на меня, очевидно, прикидывая мою роль в этой истории.

         - Это Роберт, - отвечает Михаил Ильич. – А это Иван Трофимыч.

         Мы проходим в комнату через тёмные сени или как это называется,  если удар

 
avatar

РецензииСправедливость

Марина Шамсутдинова 2011.09.27 13:57 0 0

 

Случилось моему приятелю  несколько выходных подряд получить. Время -  начало осени, по московским меркам самое что ни  на есть « почти лето». Первые два дня он ленился и в кровати валялся, а на третий решил осмотреть окрестности, тем более что снимал квартиру в незнакомом районе и нигде кроме метро не был. После получаса скитаний набрел на черный забор и указатель к старинной усадьбе «Усково». Решив посмотреть поближе на старинное дворянское житье, купил он билет и пристроился к первой попавшейся экскурсии.

Читать далее

 
avatar

РецензииКоктебель человечества

Марина Шамсутдинова 2011.09.19 07:42 0 0

 

От большого белого взрыва почти все жители города погибли, те немногие, что остались живы, враз оглохли и онемели. Обезумевшими бежали они все дальше и дальше в лес, под защиту Матери-Природы. Здесь ,под кронами не видно было бомбардировщиков и лазерных вспышек.

Мир онемел, единственной связью с окружающей действительностью осталось зрение, единственной силой помочь себе – руки и ноги…Обожженные, ободранные руки, что умели только переключать каналы на пульте телевизора, крутить руль автомашины, стучать по клавишам компьютера. Все эти навыки оказались ненужными в лесу. Людям пришлось всему учиться заново, строить землянки и шалаши, ставить капканы и ловчие сети, собирать травы  и съедобные коренья, копать землю под огород.

Любовь. Куда без неё? Как только люди немного обогрелись и успокоились душой, она стала подсаживаться к их вечернему костерку. И от её волшебства вспыхивали восхищением глаза, становились нежнее руки, сближались потрескавшиеся губы, на обветренных лицах проступала улыбка. Вместе легче пережить испытания, вдвоём теплее в сырой постели из листьев и мха.

От любви родились новые дети. Здоровые, ясноглазые, словно в награду за все мучения человечества, славные дети. Они не знали другой жизни. Лес  им был родным домом. Они слышали в лесу пение птиц, но некому было рассказать им, что это щебечут птицы, слышали рычание волка и рёв медведя, но не знали они, что это хищные звери. Немы и глухи были их родители. Вопросительно смотрели они на своих детей, а из горла вырывалось лишь глухое мычание. Пришлось новым людям заново создавать язык, заново  нарекая всякое явление, предмет или животное – новым именем. И хорошо это было. Белка назвалась «янга», медведь «бырдым», лес – «тау».Мама звалась «ммымы», потому что никто нежнее мамы не мог промычать ребенку. Папа нарекся «ыпа», так как был он суров и отважен, никто бы не узнал в нём очкастого системного администратора.

Прошло 200 лет. Выросло в лесу большое племя – высокое, сильное, смелое. Создали они свой собственный язык, родили новых детей. Вечерами  перед костром пел поэт  древнюю песню о великом «ыыхе», после которого потерял речь Великий «ыпа» и рисовал до самой смерти какие-то рисунки, вырезал их на деревьях и камнях, о чем-то предупреждал своих детей и внуков, часто плакал… Потом все расходились по домам, расписанным древними рисунками, на которых можно было узнать улицы древних городов, машины и самолеты…

Наступило благословенное время, справедливое время, каждый брал у Земли, сколько мог взять для жизни. Тысячи лет теперь понадобится человечеству, чтобы снова научиться бессмысленно  убивать себя и сородичей, придумывая бомбы и машины, порабощать и грабить соседей. Новое человечество в колыбели и далеко ему до маразма. Мира ему! Счастливого  нового детства!

18 сентября 2011

 
avatar

ЖЛ-опытыПоздняя прогулка

Будунов Хазби 2011.05.16 05:16 0 0

 

Когда в половине двенадцатого я вышел из кафе, на улице было сыро и туманно. Был промозглый ноябрь. Свет фонарей с трудом пробивался сквозь толщу густого тумана. На улице было почти пусто, проезжали редкие машины. Я закурил и повернул в сторону Каспия.

Впереди - силуэты двух людей, они шли мне навстречу. Холодный водяной пар снизил видимость практически до нескольких метров, поэтому я не мог разглядеть их, тем более что у меня плохое зрение.

Читать далее

 
avatar

РецензииО расcказе "Горело все..."

alef 2011.02.14 03:36 0 0

 

Иногда у меня случаются весьма странные произведения.

Там даже не понятно, кто из основных героев является действительно центральным персонажем. Да и декорации (хоть и весьма специфические) настолько теряются на фоне личностей, что даже не понятно - стоило ли вообще пользоваться этими декорациями.

Но это мой личный взгляд на произведение, а мне тяжело судить о нем как читателю, ведь я как-никак автор этой вещи.

И все же больше всего меня поразил неожиданно живой герой (его зовут Кетц), который из второстепенного персонажа вырос в самостоятельное живое существо, так что ему удалось спутать мне все произведение и отвести главного персонажа и стоящий за ним мир на второй план.

Но хватит пустых разговором, советую Вам самим ознакомиться с этим небольшим, но весьма оригинальным рассказом:

"Горело все..."

 
avatar

РецензииСамое первое приветствие (Хроники одного племени)

alef 2011.02.07 14:55 2 0

 

Рассказ "Самое первое приветствие" был написан специально для журнала "Об". Тема номера журнала была посвящена Слову.

Позже к этому рассказу было написано продолжение. Так появился небольшой цикл, названный "Хроники одного племени".

Прочитать рассказ можно по ссылке - "Самое первое приветствие".

Там же можно прочитать и остальные рассказы цикла "Хроники одного племени" и посмотреть иллюстрации, сделанные специально для рассказа художником К. Гаффаровой.

 
avatar

РецензииС днём рождения, товарищ Сталин! (рассказ)

Миша Самарский 2010.12.22 18:31 22 0

 

 

21 декабря – день рождения Сталина. В тот день я не пошёл в школу. Нет-нет, не подумайте, что остался дома праздновать день варенья великого кормчего – просто так сложились семейные обстоятельства. В подробности вдаваться не стану, поскольку это совсем другая история. А вот о новом знакомстве расскажу. Вернее, не такое уж оно и новое, потому что бабу Глашу я знаю давно - она живёт на нашей улице. Но говорить с ней никогда не приходилось.

Глупость я спорол в тот день несусветную. Ожидаю электричку, брожу по платформе туда-сюда, пинаю снежные комья, слепил пару снежков, запустил в нахохлившихся воробьёв, отправил СМС-ку другу, что, мол, скоро буду. И вдруг смотрю, баба Глаша шкандыляет. Я спустился по лестнице, чтобы помочь ей подняться на перрон. Привык, что в основном пожилые люди к Сталину и советской власти относятся с почитанием, ну и ляпнул:

- С праздником, бабушка Глаша!

Читать далее

 
avatar

РецензииНочь в ноябре

Цепилова Оксана 2010.12.17 02:19 1 -1.29

 
Я проснулась посреди ночи от странного звука, который тянулся с улицы, наполняя собой комнату. Звук этот был очень низким, прерывающимся, будто дыханье огромной медной трубы. Я лежала и чувствовала, как он проникает сквозь одеяло и даже сквозь меня, щекотно вибрируя где-то глубоко в груди, словно хрип простуженных легких, словно маленький беззвучный будильник прозвенел из меня и я проснулась.

Стараясь не растревожить спящего рядом мужа, я спустила обе ноги с кровати, нащупывая ступнями прохладный пол, глядя заспанными, словно не желающими возвращаться с той стороны сна глазами в темноту комнаты и пытаясь уловить, что именно может издавать этот странный, завораживающий медный звук. Я поднялась, с удивлением ощущая ватные ноги, словно завязшие по колено в манной крупе, каждый шаг давался тяжело и тело не слушалось, но поддавалось этому звуку, отзываясь на каждый новый вздох его, каким-то едва уловимым притяжением. Мои руки были невесомы и парили отдельно от меня по разные стороны - ощупывая воздух я чувствовала раскрытыми ладонями его упругость и вязкость.Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытымой Иркутск

Цепилова Оксана 2010.11.19 08:01 2 0

 

Дух злой вести из каждой подворотни тянется. Каждому свой, но не каждый до срока его слышит. Это мой Иркутск.

Его лик кажется бесшабашным, нараспашку открытым, Иркутск потерял шапку и без шапки до самых морозов – голова выстыла – шальная. Глаза прозрачные, добрые, но лживые. Иркутск – интеллигентствующий нищеброд, трясущей деньгой когда есть, выстраивающийся дворцами, и скромно лежащий деревяшками старых усадеб, мол и так сойдет, без глаза, без реставрации – лишь бы до тепла дотянуть.

И так всегда и во всем. Парадоксально, как олицетворение русской национальной харизмы. Вот он проспавшийся, умытый - глаза отражают улицы, в облике наглаженность – а дух злой вести никуда не девается. Ходишь с оглядкой.

Читать далее

 
avatar

ЖЛ-опытыжизнь мертвого человека

Цепилова Оксана 2010.09.30 01:05 1 0

 
Это рассказ о мертвом человеке. Он мертв уже лет десять. При жизни он был почти так же не жив, как сейчас мертв. Более того, если задуматься, то покажется, что он и вовсе никогда не был жив.

Его звали Дядя Витя. Невозможно вспомнить о нем что-то конкретное. Но так нельзя. Потому что должно от человека хоть что-то оставаться в памяти, а от Дядя Вити почти ничего не осталось. Не вспоминается его лица, примет его походки не вспоминается, цвета волос никак не припомнить, и голоса его невозможно воспроизвести в голове – настолько он не оставил следа. Он просто был как два слова Дядя Витя, два таких буквосочетания, которые и обозначали его существование в природе. Но эти слова никогда не существовали сами по себе, что совсем уже печально, потому что они были приложением к Тете Наташе.

Тетя Наташа напротив помнится небольшой но алчной женщиной, ее острые глазки всегда горели огнем жадности и зависти, а визгливый голос с особым наслаждением плача перепиливал любимого Тети Наташиного мужа Дядю Витю вдоль и поперек.

Они любили друг друга, как бы это странно не выглядело, и прожили двадцать лет не расставаясь, пока не умер виновник данного рассказа. В то время, когда они были молоды, они даже родили двоих детей, сколотили приличный бизнес и построили большой дом на окраине города. Тетя Наташа командовала, а Дядя Витя строил. Но за все эти двадцать лет Дядя Витя не сделал ничего, что бы охарактеризовало его как мужчину или как человека. Ну да, дети. Ну да, бизнес, купля-продажа. Ну да, деньги. А все же, кто он был такой, этот дядя Витя?

На редких праздниках с друзьями он никогда не бывал в центре внимания, и нельзя с точностью сказать, хотел ли он вообще быть заметным среди людей? Визгливая и развязная Тетя Наташа всегда притягивала к себе взгляды, сводила подруг с ума своими сорочьими нарядами и разнузданным поведением мужей этих подруг. Ее всегда было слишком много, как если бы вместо нее было два человека, а не один. Таким образом она компенсировала невнимание к миру Дяди Вити. За двоих короче старалась.

Тут логично было бы предположить, что рассказ все же даст читателю пищу для размышлений, показав один самый примечательный случай из жизни Дяди Вити, который заставит взглянуть на него, как на человека, все же не зря прожившего жизнь. Нет, ничего такого мы не покажем, да и не можем показать в виду полной неосведомленности о таких случаях при жизни Дяди Вити.

Но вот о смерти этого человека рассказать можно. Дядя Витя умер внезапно и незаметно. Он заболел раком и болезнь его не была продолжительной. Многие люди болеют раком, этим уже никого не удивишь. Довольно парадоксальная болезнь, внутренняя такая червоточина, безумное размножение собственных клеток. Болезнь не заразная, благородная даже, и возможно, именно поэтому практически неизлечимая. Рак - показатель твоей жизнестойкости. Он как лакмусовая бумажка проявляет тех, кто готов еще жить и бороться, и успех в победе над ним именно в тебе самом заложен. Странная такая парадоксальная болезнь, повторюсь.

Дядя Витя не хотел бороться. Он не хотел говорить об этом своей строящей грандиозные планы по расширению челночного бизнеса Тете Наташе. Он предпочел обо всем умолчать. Вот единственное что и осталось от Дяди Вити – вопрос «Почему?»

Почему он не впустил в себя мир, не дал себе возможности прожить еще какое-то время, увидеть как будут жениться его сыновья, приносить ему внуков, а уж тем более, почему он не дал шанса изменить Тети Наташино отношение к нему?

Он жил с этим сколько смог, и терпел сколько мог, а через несколько месяцев после врачебного приговора просто упал посреди кухни и скорая увезла его туда, где через три дня он умер не приходя в сознание. Удивительно, как можно вот так, на одном листе написать чью-то целую жизнь.

На похоронах Дяди Вити говорили о том, что Тетя Наташа была очень счастливой женщиной, что она была за ним, как за каменной стеной. Тетя Наташа рыдала не стесняясь никого, ее терзал шок подлого предательства. За тридцать лет она так и не узнала с кем жила, поэтому была не готова к такой развязке. Еще на похоронах говорили о мужестве Дяди Вити, о том, что он не обрек Тетю Наташу на несколько лет болезненного и тяжелого ухода за ним, предпочтя не оглашать своего диагноза и умереть быстро. За это конечно Тетя Наташа была при всех ему благодарна.

Когда Дядю Витю стали спускать в гробу под землю, у Тети Наташи случился странный приступ - она вцепилась в край гробовой крышки с уверенностью, что это последний шанс не упустить Дядю Витю, не дать ему покинуть ее на веки вечные. Так она висела на краю гроба несколько томительных минут, пока приглашенные на похороны гости переминались озадаченно с ноги на ногу не решаясь вмешаться в процесс прощания с мужем.

Когда наконец безразличные к происходящему могильщики оторвали Тетю Наташу от гроба, она выглядела совершенно потерянной, зажимала уши, чтобы не слышать, как земля мягко стучит по деревянной лакированной крышке. Мало кто понимал тогда, что именно происходит с этой женщиной. Привыкнув жить на всю катушку за двоих, она в этот момент хоронила половину себя, как бы банально это не звучало.

Как ни странно, именно смерть и похороны – конец отношений двух людей смогли пролить хоть какой-то свет на эти самые отношения. Посторонним людям не дано понять, что именно связывает людей и держит вместе, можно сколько угодно рассуждать, распутывать клубки сплетней, но понять что-то о двоих можно только случайно, подглядев неконтролируемую мимолетную сцену, как эта.

Вот и все, что нужно было рассказать о мертвом человеке. Совершенно не важно, что там дальше было с Тетей Наташей, наверняка только хорошее. Хотелось, чтобы кто-то еще узнал, что жил такой человек – Дядя Витя. И пусть жизнь его не была интересной и не могла поведать нам ничего поучительного, а смерть не открыла никаких значительных тайн, но нельзя так, что бы от человека совсем-совсем ничего не оставалось.

(с) Оксана Цепилова
http://blogs.mail.ru/bk/darza/

 
avatar

РецензииИльдар Абузяров

Мария Скрягина 2010.09.11 04:46 0 4.65

 



Неслучайно этот сборник вышел с подзаголовком ««Книга историй воздушных о не любви». Проза Ильдара Абузярова действительно похожа на воздушную акварель, сквозь которую проступает, мерцает кем-то написанная загадочная картина. Кем? Когда? Автор мог бы сорвать первый слой, но он лишь высвечивает фрагменты. Люди могут быть не теми, за кого себя выдают, да и окружающие предметы ведут себя не лучше – дерево может превратиться в невесту, а треснувший зуб – в Белую крепость. Фантастическая реальность то оказывается похожей на привычную, то выдаёт себя с головой, и каждый рассказ становится  путешествием в неведомое.Читать далее

 

I do blog this IDoBlog Community

Соообщество

Новички

avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
 

Вход на сайт