Живая Литература

avatar

ЖЛ-рецензииАпокалипсис уже наступил

Андрей Рудалёв 2011.09.22 16:29 6 0

 

Увеличить

В последнее время многие пристрастные к Захару Прилепину критики стали отмечать, что из под его пера “давно” не выходило ничего художественного. Биография Леонида Леонова в зачет не принималась, многократно обращали внимание на всевозможные сборники под шапкой “Захар Прилепин”. Это давало пищу для разговоров, что исписался, ушел в публицистику, превратился в раскрученный бренд и только.

И вот на фоне этих разговоров Захар Прилепин выпускает новую повесть “Черная обезьяна”, в которой отстраняется от личного военного, политического, “пацанского” опыта.


Новая повесть Прилепина - символико-аллегорическая модель, близкая к описанию сна, видения, галлюцинации. О повести можно говорить как о символическом произведении, символическо-реалистическом. Основная особенность ее, что здесь все отражается во всем и в тоже время плоть текста сбита на противопоставлениях, которые не просто случайны и при желании вычленяемы в любом художественном произведения. Образная антиномичность у Прилепина имеет структурирующее значение как для семантики, так и архитектоники текста, является его каркасом.

Собственно, Прилепин реализует ту перспективную формулу прозу, которую Герман Садулаев наметил в своем концептуальном интервью “Когда царя ведут на гильотину”: “социальная, метафизическая, классическая, мужская” (http://www.odnako.org/magazine/material/show_8980/). Только метафизика Прилепина по большей части не трансцендентна, она посюсторонняя, социальная, экзистенциальная. Это внутренний сокрытый от глаз гной человека и общества. Вся сквозная история с таинственными “недоростками” при всей ее загадочности не является чем-то мистическим. Она – следствие атавизма, греха общества, вывернутая наизнанку душа героя.

Уже вводная главка повести крайне важна для ее понимания. Захар Прилепин рассыпал, здесь символы, сигналы, которые будут проявляться и раскрываться на всем протяжении текстового пространства.

 Я потерялся в сумрачном лесу...

Повесть начинается с практически дантовского погружения в круги ада: “Когда я потерялся...” (с.7). Эта потерянность начинается с самого детства, когда еще герой едва умеет ходить и прогрессирует с момента задавания вопросов: когда? зачем? Отсюда и проистекает внутренняя двойственность: одна его часть едва идет по жизни, плутает; другая – пытается, по мере, сил осмыслить, увидеть цельную картину этого движения, ответить на вопрос “кто я”.

Вопросы прорывают детерминированность, путь, нить жизни, по мере развертывания которой убываешь и ты. Организуется эксперимент разрыва нити, выхода “за пределы себя”. Герой ребенком смотрит со стороны, с дерева. Увидев необычное – старуху в черном – падает, но не расшибается, не убивается, не входит в пространство смерти-небытия. Он попадает “в сторону недобытия, где всё объяснят” (с.7).

Вера во “всё объяснят”, как выясняется, более чем наивна. На самом деле никакого объяснения нет и по большому счету быть не может. Вместо этого - версии, разные варианты, истории, вопросы – детали конструктора, из которого ты в силах смастерить разные фигурки, но едва ли сможешь сказать: какая из них первоначальна, для какой они все предназначены.

“В сторону недобытия” – в хаос, в ребус, в пазлы-детали конструктора, которые герой настырно пытается сложить, сидя на полу, потом сметает их в карманы и несется прочь в полубессознательном беге...

Текст Прилепина разнесен по противопоставлениям. Между ними пустота вариантов, трактовок, возможностей, смыслов, которые рано или поздно следует смести в совок и выбросить в вакуум, чтобы накопить новую внутреннюю пыль. Этот каркас оппозиций повести выстроен уже в зачине: белое (белый свет, белая кожа, побелевшие руки) – черное (старуха, грязная река); свет (в который запускали) – темнота (куда выбросил); сушь (“сухой белый свет”, с.7) – вода (река); детство - старость; верх (забрался на дерево) – низ (“ссыпался с дерева”, с. 8); реальность, очевидность – мнимое (картина, книга, слова); воля (вырвался за пределы) – безволие (обезволивающая выдумка).

Эта структура, как матрица, стереокартинка, конструктор, в котором реальность может легко подвергнуться метафорфозе и стать иным. Поднявшись, ты можешь упасть. Восприятие, построенное на образах, стереотипах, сложенных из букв мнимых и в итоге бессмысленных слов, старуху в черном может легко трансформировать и сделать похожей на “Божьего сына на картине одного художника” (с.8). Но это только подобие, как все в этом мире – имитация.

Ирреальная черная старуха с руками почти что до земли, увиденная героем-ребенком на другом берегу грязной реки, становится практически мифологическим символом. В ней и вокруг нее тайна, вопросы. Вопросом завершается и зачин повести. Любопытно, что в финале произведения герой, извалявшись в грязи, приходит к другой бабке, которая встречает его вопросом: “с того света, что ли?” (с. 275). И после посылает его: “иди в свою могилу” (с. 277)...

Такая вот пародия, система подобий, обезьяна – одно из проявлений инфернального. Черная обезьяна, в которую легко может превратиться человек, ведь мы все потенциально – черные обезьяны, чтобы ей стать, нужно просто потерять волю и перестать различать полюса оппозиций.

Вот поэтому то у героя повести и нет имени, он – пародия. Черный человек. Тень.

Кислое болотное марево

Основной сюжет повести начинает раскручиваться с того момента, когда герой-журналист отправлен начальником в лабораторию за материалом... С современным Вергилием проводником Милаевым он спускается вниз в подобие тюрьмы, где в отдельных боксах за стеклом сидит Радуев, потом женщина, убившая шестерых новорожденных детей, насильник, наемные убийцы, дети, которые более опасны, чем все предыдущие.

Эти дети равнодушны ко всем людям, кроме себе подобных. Кстати, схожий по семантической наполненности образ детей есть в романе Андрея Рубанова “Хролофилия”, в котором, как вестник конца привычного уклада жизни в Москве будущего, стали рождаться зеленые дети-растения, совершенно равнодушные по всему и которым необходима лишь вода и солнечный свет....

Когда ребенок из-за стекла в лаборатории посмотрел на героя, тот вдруг почувствовал “внезапный” пот под мышкой, пахнущий “моей жизнью” (с. 16). Между детьми и героем установилась связь. С этого момента в повести начинает нагнетаться атмосфера жары, удушья, постоянной жажды. Так постепенно развертывается существо человека, порвавшего нить, ставшего в положение “недобытия” и погрузившегося в липкое, потное.

Схожий прием погружения в жару-преступления использовал Федор Достоевский в романе “Преступление и наказание”, который начинается “в начале июля, в чрезвычайно жаркое время”. У Прилепина основное время действия – август: город “Велемир был почти лишён кислорода, словно его накрыли подушкой, с целью, например, задушить. Август, август, откуда ж ты такой пропечённый и тяжкий, выпал, из какой преисподней” (с. 67).

С момента пойманного взгляда ребенка на всем протяжении повесть сопровождает атмосфера жары, удушья. В этом мире нет детских слез, которые можно поставить на весы. Все иссушено, все раскалено. Уже ушло время, когда можно было что-то исправить. Достоевская “духота” тотальна, герою везде душно: на улице, в квартире, внутри себя: “на душе такая сухость, такая тоска, и подташнивает немного” (с. 235), “всюду было переслащенное огромное солнце” (с. 254), “лето в этом году сбежало из ада” (с. 21). От этой жары возникает ощущение хаоса, личной раздробленности. Внутренняя сущность героя расползается, как пальцы на ногах женщины-убийцы, которые в финале зеркально трансформировались в грязные пальцы героя, похожие в темноте на червей...

Но это не атмосфера преступления и даже не кипящая сковорода адского пекла. Это атмосфера недо-: недобытия, недоростков, недочеловека... Сам герой почти воплощение гоголевской формулы пошлости “ни то, ни се”, он будто в сомнамбулическом сне бессмысленно носится по вертикали и горизонтали текстового пространства.

Семантической парой жаре у Прилепина выступает водная субстанция: вода, дождь, грязь, пот, теплое пиво, слезы, сперма, кровь. Лужи. В одну из них упал после избиения у площади Трех вокзалов. Река. На другой берег которой надо переплыть, но и там может таиться смерть, как в случае с рыбаками, которых перебили таинственные “недоростки” перед штурмом города во вставной новелле.

Причем вода в повести практически всегда подвержена действию жары. Пиво нагревается, пот выпаривается. Это создает ощущение липкости. В повести дважды возникает фраза: “как липко всё вокруг” (с. 26).

Проявление липкого, обволакивающего – грязь, болото, “непреходящее кислое болотное марево” (с. 167) - своеобразная инерция повседневности, средоточие пошлости, убивающей все живое и производящее чувство “постыдной гадливости” (с. 167). В этом болоте теряешь сам себя. Выбраться можно только благодаря детям, “по тропкам оставляемым ими… там, где они светлыми пяточками натоптали…” (с. 167). Герой же и здесь сжигает мосты: практически предает своих детей, лишая себя надежды на спасение.

Атмосферу гадливой липкости добавляет еще и секс, через него также происходит растрата внутренней сущности героя, которая будто вытапливается из него.

Герой изменяет супруге, ищет блуд. Его привлекает вокзальная блудница тем, что похожа на жену. В метро он познакомился с Алькой, которая стала его любовницей. Не будет большой натяжкой сказать, что святая блудница Соня Мармеладова трансформировалась у Прилепина в Альку. Показательно, что они познакомились на эскалаторе: один поднимался, другая - спускалась, а когда повернулся, чтобы посмотреть, показала язык. Собезьянничала. Алька - пародия. Она не спасает героя, не вытаскивает его из той воронки, скважины, в которую он погружается. Они идут разными путями: вверх-вниз. Она лишь помогает герою еще глубже соскальзывать.

“Нескладеха” Алька – существо из недобытия, зеркало мира подмен, где вместо любви покупаешься на пустую страсть. Как в чайнике у Альки никогда не было воды, отношения с ней не спасают героя, а еще более расшатывают, растрачивают его сущность.

Близкая к идеальной целесообразность

Важное место в повести занимает “одноклассник”, “родственник” главного героя – большой человек во власти Велемир Шаров, к которому в юношеском возрасте пристало прозвище “Вэл”. Он своеобразный теневой герой “Черной обезьяны”. В нем, безусловно, угадывается современный главный государственный идеолог Владислав Сурков.

Шаров в свое время рос на соседней с героем улице. Жил с мачехой, родной отец из горцев, давно как исчез. Герою запомнилось, что когда он пошел в первый класс, на линейке в толпе родителей показался Вэл. Потом через долгое время герой его за “длинным государственным столом”. В дальнейшем Шаров будто издалека наблюдал за героем, как на школьной линейке, отмечал его романы.

Любопытно, что Шаров во власти находится особняком: не имел друзей, за ним не тянулся шлейф знакомых, и он не пытался создать “свою команду”. Герой определяет это как “самодостаточность”, “завершенность” (с. 51).

Поступками Шарова “движет близкая к идеальной целесообразность” (с. 52). Эта шаровская целесообразность заточена на то, чтобы “с имеющимися средствами и с наличным человеческим материалом” добиться “наилучшего результата” (с. 52). Качество материала может быть любым, даже “чудовищным”, но это никак не влияет на результат. Нет никакой разницы псих ли тот или иной министр, торгует ли он человеческими органами или сбивает насмерть людей. Это не аномалии, а общие симптомы мировой пандемии.

Кстати, об этой целесообразности, да и вообще о Шарове герой размышляет, когда рассматривает себя в зеркале после перенесенных побоев от сутенеров на вокзальной площади: “Едва лицо стало нормальным, думать о Шарове сразу расхотелось” (с. 52)...

Любопытно, что в разговоре с героем Шаров выводит сентенцию сомнительности тезиса о мудрости стариков и призывает “ломать эти нелепые догмы” (с. 95), изменить систему “всевластия седых, обрюзгших, разрушенных, губящих, кстати говоря, целые империи” (с. 95).

Шаров у Прилепина - персонификация высшей целесообразности, которая силится сорганизовать недобытие. Недаром он пользуется исключительно наличным человеческим материалом, который невозможно исправить, невозможно спасти, трансформировать во что-то лучшее. Вот поэтому в повести и появляется признак “недоростков”, которые одновременно являются плодом воображения героя и конструкция Шарова.

По большому счету Шаров недалеко ушел от чиновника-философа Безлетова из романа “Санькя”. Безлетов заявлял: “здесь нет ничего, что могло бы устраивать. Здесь пустое место. Здесь даже почвы нет… И государства нет”. Только он говорил, что людям надо дать дожить “спокойно по их углам”, потому как “народ… невменяем”, а основной тезис Шарова – “ломать”. Собственно “пустое место” Безлетова это и есть “недобытие” героя “Черной обезьяны”. Философия безлетовского нигилизма сменяется целесообразным прагматизмом. Опознав реальный мир, его пустое место, большой государственный человек попросту играет с ним, собирает конструктор, замысливает книгу.

В одной стороны, мир повести – это книга, которую хотел написать Шаров. Эксперимент над человеком с привкусом шаровской высшей целесообразности. Герой, сам того не ведая, погружается в чужой лабораторный эксперимент, становится подопытным. Недобытие героя – это в некотором смысле “книга о человеке”, которую проецировал в реальность Шаров...

Сам герой не до конца прочитывает Шарова, он его не понимает и лишь может выстраивать на его счет версии и гипотезы. Вэл, как с сама повесть, символичен.

“Светлыми пяточками натоптали…”

Начало конца прежнего уклада, стабильности, начало ревизии мира у Прилепина, как и у уже упоминавшегося Андрея Рубанова в “Хлорофилии”, означают дети. Дети жестоки, и в повести много эпизодов немотивированной детской жестокости. В сознании детей еще нет разделения на добро и зло. Они находятся в состоянии до этого познания, до греха, до падения. Они еще не излили семя, не познали вязкий секс.

В детстве героя пластмассовые зайцы воевали с солдатами, это не нарушало его представление о реальности, в которой в принципе все возможно. “Недоростки” тоже, по большому счету, не делают различия между взрослым человеком и животным. Африканские дети-наемники после освежевания козы “стали спорить так ли всё у человека внутри, как у козы” (с. 191). Взрослые в их новом желаемом мире отсутствуют, так же как у девочки за стеклом лаборатории на рисунках нет людей. Вот почему “недоростки” убивают всех без исключения взрослых. Это для них это как игра в солдатики.

Пустыня недобытия “Черной обезьяны” наполнена “недоростками”, которые появляются то там, то тут, одновременно являясь чем-то фантомным, подобным елизаровским человеко-чудовищам. Как отметил сам Прилепин в одном интервью, это дети “изуродованные аморальностью мира”. Ростки обыденности, ее недо. “Потаенная мечта героя “Черной обезьяны” - в том, чтобы они пришли и уничтожили его самого” (http://www.izvestia.ru/person/article3154897/). В этом уничтожении – спасение от себя, своей внутренней черноты и внешней липкости.

“Недоростки” в возрасте от семи до семнадцати осаждают город во вставной новелле. Их отцы “мягкие, как гнилые яблоки”. “Недоростки” не умеют воевать, но “у них страха никакого”... Они неизвестно кем ведомы. Высшей целесообразностью? В финале новеллы отец мальчика, потерявший остатки чести, узнает сына, который подхватил венок и меч “недоростков”. Большой человек во власти Велемир Шаров вырос без отца и призывает сломать догму “всевластия седых”...

В описании социума детей из психбольницы в лаборатории делается акцент на том, что его хаос построен по своим законам, особым поведением, своими лидерами, которые смахивают на “вожаков крысиной стаи” (с. 252). Кстати, один из лидеров Сэл созвучен с прозвищем “Вэл” Шарова в детстве, что лишний раз доказывает, что символическая реальность повести – во многом и отображение этого человека.

“Недоростки” – разновидность казней египетских. По словам Милаева Бог не может самолично наказать, истребить человека. Он не поручает этого и “погрязшему в грехах человеку самому же истребить человейник” (с. 225), а только “безвинные, не вкусившее плода – и напрочь лишённые жалости” (с. 225) могут это сделать. Возможно, это и есть высшая целесообразность, которой руководствуется и пытается уловить, прочитать Шаров. Через них, через безвинных детей может произойти обновление мира, впавшего в инерцию декадентского текста. Они чаемый дождь, который бы омыл, очистил сухое пекло реальности.

Черная обезьяна героя

“Недоростки” - это черная обезьяна героя, закоулки и тупики его сознания, а также проект почти идеальной целесообразности, который реализуется в обществе. Образ-символ “недоростков” - фантом героя, мозги которого сварились, как яичный желток. Так он выдумал другой “ад, взамен собственного” (с. 268). Он сам конструирует внешний мир по подобию внутреннего, поэтому и реальность становится символической.

Обезьяна – то, во что трансформируется человек, теряя человеческое и становясь своей карикатурой. Причем, для потери человеческого не обязательно совершать откровенно дурных поступков. Может быть, все как у всех: обман, предательство. Можно просто потерять волю. О прекрасной знатной рабыне, из вставной новеллы о взятии города, говорят, что “скоро она перестанет стесняться себя, и будет вести себя хуже, чем обезьяна” (с. 118). Ты теряешь себя и в сфере недобытия находишь обезьяну...

Черное преследует героя, при том, что сам он не признает этот цвет. Можно вспомнить хотя бы патологическую неприязнь в черным носкам, идущую с армии. Черное – это и фигурка длиннорукой обезьяны, схоронившаяся в кармане героя. Она будто проникает в семью и рушит ее. Еще в детстве герой “запутался” в руках родителей, а потом было видение черной старухи с руками до земли...

Черное соседствует со смертью. При штурме города у смертельно ошпаренного человека лицо делается черным, а глаза “обезьяньи”, “смотрящие в пустоту” (с. 131).

Если основа прилепинского романа “Санькя” - внутренняя брань, преодоление личной опустошенности, душевной пустыни молодого человека, выросшего в новой России. То у героя “Черной обезьяны” вопрос преодоления уже не ставится, все возможности исправления истрачены. Здесь происходит только фиксация падения в скважину.

“Кто я, блядь, такой” (с. 40) – задался герой вопросом при знакомстве с Алькой (почти шаргуновская попытка самоидентификации “Как меня зовут?”). Но так и не смог на это ответить. Вот поэтому у него нет имени. Он – воплощенная пустота, пустое место, тень, мелкий бес. Он не способен ни на что, кроме метаний и хаотического бега. Бунт не для него, поэтому он никогда не сможет стать уникальным Санькой Тишиным, получить имя, стать способным на поступок. Он полностью сросся с миром “недо” – трясиной, в которой властвует инерция слабости и пошлости, выхолощена воля и свирепствует безусловная подчиненность страстям.

“Черная обезьяна” – повесть отражений, реального и мнимого, внутреннего и внешнего. Это символичная картина воплощенного в мире ада, его обжигающего дыхания, которое проявляется в обыденном, рутинном, пошлом.

“Мне ещё долго ехать” (с. 285). Этой фразой заканчивается повесть. Герой обречен на долгий и бессмысленный путь, сомнамбулический и безотчетный бег по жизни, мимоходом причиняя страдания другим. В этом его адовы кары: собирать конструктор “недобытия” можно бесконечно, тем более, когда сам потерялся.

Захар Прилепин. Черная обезьяна. М., АСТ: Астрель, 2011, 285 стр.

Ссылка: http://magazines.russ.ru/ural/2011/9/ru13.html






     

    • Недоступно avatar Долой лавлинских! 2011.09.29 10:43
      Пропаганда режима продолжает совать в нос всем и каждого этого давно опротивевшего всем Лавлинского, прикрытого псевдонимом Прилепин. Видать, и впрямь он приносит ИМ немалую ползу, пособляя в борьбе с коренным мировоззрением, нашими непреложными ценностями и традициями.
      Ответить
      • 0 avatar Наталья 2011.09.30 06:23
        "Опротивел всем"
        "Все" - это кто?

        "Приносит пользу им"
        "Им" - это кому?

        "Наши непреложные ценности"
        Это какие?

        Ответить
    • 0 avatar Юрий Иванов 2011.09.30 17:12
      Прилепин - Лавлинский? А покажите документик на этот счёт!
      Ответить
      • 0 avatar Наталья 2011.10.01 00:51
        Юрий, даже если бы это было так, не в праве ли публичный человек взять себе любой псевдоним?
        Ответить
        • 0 avatar Юрий Иванов 2011.10.01 16:12
          Да, конечно, Вы правы, я ведь тоже стихи публикую под псевдонимом, правда, весьма прозрачным, хотя я и не публичный человек.
          Ответить
    • 0 avatar Санитар Федя 2011.10.01 19:04
      Давеча прочел "Черную обезьяну". Остался доволен,качество текста на прежнем прилепинском уровне. завистники пусть курят бамбук
      Ответить
    I do blog this IDoBlog Community

    Соообщество

    Новички

    avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
     

    Вход на сайт